От восприятия к художественному образу

И. С. Тургенев говорил: „Сочинять я никогда ничего не мог. Чтобы у меня что-нибудь вышло, надо мне постоянно возиться с людьми, брать их живьем. Мне нужно не только лицо, его прошедшее, вся его обстановка, но и малейшие житейские подробности. Так я всегда писал, и все, что у меня есть порядочного, дано жизнью, а вовсе не создано мною”.

Но, основываясь на этих словах, никто не станет утверждать, что герой романа „Рудин” существовал на самом деле и погиб на баррикадах; что Базаров и его неумная последовательница Кукшина были в жизни и что описываемая Тургеневым обстановка дана с фотографической точностью. Мы знаем, что образы писателя являются результатом художественного обобщения; и если бы он и захотел дать точное описание факта или места, он дает его так, как видит и понимает. Писатель-реалист и не стремится фотографировать жизнь, он использует натуру для построения художественного образа согласно своему мировосприятию и идее, руководящей его творчеством.

То же, что сказал об особенностях своей работы Тургенев, присуще и Толстому. В основе его творчества лежала реальная жизнь, преобразованная и претворенная писателем сообразно его представлению и пониманию.

Варианты отдельных произведений Толстого дают возможность сравнить первый набросок пейзажа или эпизода с окончательно отделанным для печати. Сравнение это чрезвычайно интересно, так как, с одной стороны, бросает свет на творческую работу писателя, а с другой — показывает, насколько образ может отойти от прообраза. Возьмем известный эпизод с татарником в предисловии к „Хаджи-Мурату”.

Как известно, прообразом татарника в „Хаджи-Мурате” послужило виденное писателем изувеченное колючее сорное растение, называемое не то татарником, не то чертополохом.
В дневнике за 19 июля 1896 г. Толстой записал: „Вчера иду по передвоенному черноземному пару. Пока глаз окинет, ничего кроме черной земли — ни одной зеленой травки. И вот на краю пыльной, серой дороги куст татарина (репья), три отростка: один сломан, и белый, загрязненный цветок висит; другой сломан и забрызган грязью, черной, стебель надломлен и загрязнен; третий отросток торчит вбок, тоже черный от пыли, но все еще жив и в срединке краснеется.— Напомнил Хаджи-Мурата. Хочется написать. Отстаивает жизнь до последнего, и один среди сего ноля, хоть как-нибудь, да отстоял ее”.
А вот выписка из начала „Хаджи-Мурата”:
„Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном
цвету, репей того сорта, который у нас называется „татарином” И который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в средину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того, что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я. завернул руку,— он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он, по своей грубости и аляповатости, не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. „Какая, однако, энергия и сила жизни,—подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок.—Как он усиленно „защищал” и дорого продал свою жизнь”.
Если сопоставить эти две выписки, возникает вывод: „Да ведь вид татарника в том и другом случае совершенно иной. Что у них общего?”
В дневнике мы видели поломанный, загрязненный, едва живой куст с тремя отростками, белый цветок с краснеющей серединой; в повести—„чудный малиновый, в полном цвету”, еще не поврежденный цветок. В описании говорится о мохнатом шмеле, о грубости и аляповатости растения, об отношении косцов к попадающимся им кустам татарника.
Тождественно в дневнике и повести одно—идея об энергии и силе жизни, об упорстве в отстаивании своей жизни. Именно эту мысль и хотел выразить Толстой в образе живучего ‘татарника. Для более яркой передачи ее дано и описание усилий, понадобившихся, чтобы сорвать растение.
Из этого видно, что Толстой не ставил задачей нарисовать татарник сам по себе. Его интересует сила жизни, проявленная растением, а описание его —лишь средство к достижению цели.
Другой пример переработка краткой записи в. „Воспоминаниях” о прогулках князя Н. С. Волконского в художественную сцену в „Войне и мире”. В „Воспоминаниях” читаем:
„Вероятно, он… очень любил музыку, потому что только для себя и для матери держал свой хороший небольшой оркестр. Я еще застал огромный, в три охвата вяз, росший в клину липовой аллеи и вокруг которого были сделаны скамьи и пюпитры для музыкантов. По утрам он гулял в аллее, слушая музыку” (гл. II)1.
В варианте „Войны и мира”, в главе 10 „Генерал-аншеф”, Толстой рисует такую картину:
„…в саду с высокими липовыми аллеями, сквозь которые чуть просвечивало солнце, было свежо и сыро.
В семь часов утра на одной из липовых аллей, составлявших квадрат и звезду подле дома, стояло человек восемь людей в камзолах, чулках и башмаках и тупеях с скрипками, флейтами и нотами, и слышался осторожный говор и настроиванье инструментов. В стороне от аллеи, закрытый липами во внутренности квадрата, стоял, по крайней мере, столетний ясень, аршина два с половиной в диаметре. Вокруг ясеня были сделаны кругом скамейки для восьми человек музыкантов и пюпитры. Кругом было обсажено шиповником и сиренью, круглая площадка была высыпана песком.
- Проснулся,— прокричал мальчик казачек, пробегая через аллею… Музыканты зашевелились, скрылись за аллею и разложили ноты и, слегка построивши, глядя на капельмейстера, ставшего перед ними, начали играть одну и» симфоний Гейдена… Ровно в семь часов, еще не добили часы, князь вышел с крыльца в чулках и башмаках, в простом сереньком камзоле с звездой и в круглой шляпе и с костылем в руке… Князь прошел в аллеи и, заложив руки назад, стал ходить. Музыка играла…”
Здесь перед нами другая черта творчества писателя, которая должна учитываться при поисках прообразов и прототипов к произведениям Толстого. Воссоздавая историческую обстановку и раскрывая особенности типа, писатель берет за основу действительные факты и обстановку, но дополняет их, развивает и детализирует, пользуясь своими знаниями и проникновением в изображаемую эпоху. Иначе и невозможно, так как история или предания сохраняют только краткий факт, как бы его остов, который писатель облекает в кровь и плоть, расцвечивает, превращая в художественный образ. Надо отметить, что в „Воспоминаниях”"
Толстой говорит о вязе „вокруг которого были скамьи и пюпитры для музыкантов”, а в отрывке из .Войны и мира” пишет о ясене, вокруг которого „были сделаны… скамейки и пюпитры”. Трудно предположить, что это случайность. Толстой много раз переделывал написанное, руководясь определенными соображениями. Отметить эту черту полезно для дальнейшего.
Процесс творчества Толстого может быть детально прослежен при описании старого дуба в „Войне и мире”, мимо которого проезжал князь Андрей по дороге к Ростовым к обратно. В известном тексте (т. II, ч. III, гл. 1) говорится:
„На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в два охвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной- корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца”.
„Весна, и любовь, и счастье!”—как будто говорил этот дуб, —„и как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. Вот смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинокие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам”.
Каким был первый набросок этой сцены, сказать трудно, но первый вариант, данный в 13-м томе юбилейного собрания сочинений, значительно отличается от приведенного.
Прежде всего, там иная композиция. Князь Андрей едет мимо уже пробудившегося дуба, а голый сердитый дуб дан только как воспоминание. Там дуб показан в другом месте; не по дороге в рязанское имение, где-то

Pages: 1 2

Один комментарий на “От восприятия к художественному образу”

Используйте поиск