„Детство”, „Отрочество”, „Юность”

Трилогия начинается описанием классной комнаты в большом доме Иртеньевых в имении Петровском. В этот же дом приезжает Николенька Иртеньев студентом.
Дом этот принято отождествлять с Большим домом, где родился Л. Н. Толстой. Какие к тому основания? Прежде всего автобиографический характер трилогии, затем внешний вид дома, его внутреннее устройство, пейзаж вокруг него, определенно напоминающие дом, где родился писатель.
Мы представляем себе этот дом по фотоснимкам его в селе Долгое, куда он был перевезен после продажи помещику Горохову в 1854 году.
Дом был в стиле русского „ампира”—с большими колоннами, поставленными на цокольном этаже. Между ними — балкон. Парадные комнаты с большими окнами между колоннами были высотою в два этажа, боковые — с антресолями, что характерно для барских домов XVIII—начала XIX вв. С боковых сторон дом был трехэтажным.
В Ясной Поляне он стоял фасадом на юго-восток, к деревне.
Иртеньевский дом в Петровском в общем напоминает этот дом. Второй этаж занимают парадные комнаты: зала, гостиная, диванная, кабинет, спальня матери. Из гостиной — дверь на балкон. С балкона открывается вид на пруд, в котором по вечерам отражается свет луны.
Расположение комнат по трилогии расходится с тем, которое дает П. Сергеенко, посетивший в конце 90-х годов дом в селе Долгом.
„Пронизывающий ветер врывался сквозь щели заколоченных окон и поднимал столбы пыли… нижний этаж, где била классная и где знаменитый Карл Иванович щекотал пятки своему ученику, уцелел и годен для жилья. Про другие комнаты П. Сергеенко ничего не говорит. Но как раз эти комнаты, где помещались дети с учителем и где была классная, по трилогии находятся вверху. Оттуда Карл Иванович водил их вниз в гостиную „здороваться с матушкой”; мать посылает их спать „наверх”; из классной комнаты открывался широкий вид: стриженая липовая аллея, из-за которой кое-где виднеется плетеный частокол; через аллею виден луг, с одной стороны которого гумно, а напротив лес; далеко в лесу видна избушка сторожа. Не освещают вопрос и „Воспоминания” Толстого. Там есть указание, что когда мальчики подросли, их перевели вниз, в „половину Федора Ивановича”, что отец „приходил к нам вниз” из кабинета; в то же время говорится, что детские комнаты были вверху: „Я сидел у открытого окна, над самым кабинетом папа, снизу слышались голоса папа и маман”. Не вносит ясности и план дома, начерченный Л. Н. Толстым.
Расхождения могут проистекать оттого, что в Большом доме назначение комнат могло изменяться; но еще вероятнее, что в трилогии Толстой не считался с действительным расположением комнат и поместил детей наверху, в антресолях, что было обычно для больших помещичьих и городских богатых домов. Там в среднем этаже находились парадные комнаты, а в нижнем — цокольном—помещались передняя, швейцарская и другие служебные комнаты.
Детали с. Петровского несколько напоминают Ясную Поляну: „Мы приехали в Петровское ночью, и я спал так крепко, что не видел ни дома, ни березовой аллеи…” („Юность”, гл. XXVIII). По „березовой аллее”, называемой „прешпектом”, въезжали в усадьбу Толстых. Описание вида с балкона, окрашенное тихой грустью, могло быть навеяно видом в сторону Большого пруда: „… и вид старых берез, блестевших с одной стороны на лунном небе своими кудрявыми ветвями, с другой — мрачно застилавших кусты и дорогу своими черными тенями, и спокойный, пышный, равномерно, как звук, возраставший блеск пруда, и лунный блеск капель росы на цветах перед галереей, тоже кладущих поперек серой рабатки своп грациозные тени, и звук перепела за прудом, и голос человека с большой дороги, и тихий, чуть слышный скрип двух старых берез друг о друга, и жужжание комара над ухом
под одеялом, и падение зацепившегося за истку яблока на сухие листья, и прыжки лягушек, которые иногда добирались до ступеней террасы и как-то таинственно блестели на месяце своими зеленоватыми спинками,— все это получало для меня странный смысл—смысл слишком большой красоты и какого-то недоконченного счастья”. („Юность”, гл. XXXII).
При описании старого дома перечисляется мебель, находящаяся в нем. Толстой, очевидно, считает ее типичной для старопомещичьего быта, называя такую же при изображении других дворянских усадеб или связывая ее со своим детством. Прежде всего, это — кожаный диван (не тот ли, на котором родился Толстой и все его дети и который сохраняется в кабинете дома Толстого?), затем — карточные столики с инкрустациями, зеркала в старой позолоченной резной оправе.
Есть и другие детали, сближающие Петровское с Ясной Поляной. Оно лежит к югу от Москвы, и чтобы попасть туда, надо проехать через Серпухов, дорога „на долгих”‘ продолжается несколько дней. О том, что дом в Петровском напоминает Большой дом, где родился Толстой, и что въезд в усадьбу через „березовую аллею”, уже указывалось.
Посмотрим, насколько отдельные пейзажи Петровского соответствуют у Толстого пейзажам Ясной Поляны.
Малинник, описанный в гл. ХХХП „Юности”, напоминает малинник у теплицы в Ясной Поляне. Он описывается так:
„Заберешься бывало в яблочный сад, в самую середину высокой, заросшей, густой малины. Над головой — яркое горячее небо, кругом — бледно-зеленая колючая зелень кустов малины, перемешанных с сорною заростью…
В чаще этой всегда сыро, пахнет густой постоянной тенью, паутиной, падалью-яблоком, которое, чернея, уже валяется на прелой земле, малиной, иногда и лесным клопом, которого проглотишь нечаянно с ягодой и поскорее заешь другою. Подвигаясь вперед, спугиваешь воробьев, которые всегда живут в этой глуши, слышишь их торопливее чириканье и удары о ветки их маленьких, быстрых крыльев, слышишь жужжание на одном месте жировой пчелы и где-нибудь по дорожке шаги садовника…”
Таких зарослей в Ясной Поляне теперь нет. Малинник за гумном — более позднего происхождения. Малинник около теплицы имеет культурный вид, но, возможно, что за сто лет он претерпел много перемен и был вычищен.
Основанием отнести малинник Петровского к Ясной Поляне является запись Л. Н. Толстого в дневнике 28 мая 1856 г.: „Глухое место, лопух, крапива, разваленный кирпич « тени ракиты от жара. —Сильно впечатленье воспоминанья”.
Если оно касается Ясной Поляны, то надо отнести его к малиннику у теплицы (в то время—у оранжереи). Установить существование его где-нибудь в другом месте в Ясной Поляне не удалось.
Но места утренних прогулок Николеньки Иртеньева не имеют ничего похожего на места в Ясной Поляне. Описываются они в „Юности” так: „Иногда, и довольно часто, я вставал рано… Я живо одевался, брал под мышку полотенце и книгу французского романа и шел купаться в реке в тени березника, который был в пол-версте от дома Там я ложился в тени на траве и читал, изредка отрывая глаза от книги, чтобы взглянуть на лиловатую в тени поверхность реки, начинающую колыхаться от утреннего ветра, на поле желтеющей ржи на том берегу, на светло-красный утренний свет лучей, ниже и ниже окрашивающий белые стволы берез, которые, прячась одна за другую, уходили от меня в даль чистого леса…” („Юность”, гл. XXXII).
В Ясной Поляне нет такого места не только на расстоянии полуверсты от дома, но и дальше, где бы березник рос на берегу реки, так, чтобы можно было купаться в его тени. Там нет и не было леса близко от берега реки. Существующие вдоль реки Воронки леса посажены много позже. Ниже Ясной Поляны лес подходит к берегу Воронки, но и там река узка и течет в глубоких берегах, так что не может колыхаться от утреннего ветра, а за рекою в тех местах нет и не было ржаного поля.
Как видно, в трилогии есть ряд объектов, напоминающих Ясную Поляну, но имеется немало и других описаний, никакого отношения к Ясной Поляне не имеющих. Можно определенно сказать, что у Толстого не было намерения описать здесь Ясную Поляну; он брал те пейзажи, которые соответствовали его творческим планам.

Комментарии запрещены.

Используйте поиск