Работа Л.Н. Толстого над рукописями “Войны и Мира” (Часть 2)

останавливается на молодости декабриста Пьера.
Вовратившийся из-за границы молодой Пьер останавливается в доме своего родственника — петербургского МРЛЬМОЖИ КНЯЗЯ Василия Курагина—и проводит время в обществе повесы и кутилы его сына Анатоля, но вместе с тем находится в самых дружественных отношениях с МОЛОДЫМ надменным аристократом Андреем Болконским и его женой. В варианте опять описывается обед в петербургской квартире Болконского. Пьер спорит с присутствующим на обеде экс-аббатом о Наполеоне, о Европе, о революции, о правах человека. Вечером Пьер с Болконскими едут в придворный салон старой фрейлины Анны Павловны Шерер.
Все содержание варианта и его композиция уже. близки к тому началу, которое вскоре было окончательно установлено и после которого творческая работа автора пошла полным ходом.
Рассказ самого Толстого в черновиках предисловий о том, как он начал писать свое „сочинение”, полностью документируется рукописями конспектов-планов и начал „Войны и мира”.
Рукописи показывают, что, во-первых, возврата к 1856 году — началу романа „Декабристы” не. было и, во-вторых, что к работе над „1825 годом” Толстой в это время вовсе не приступал. Как известно, не отказываясь совсем от задуманного романа из эпохи декабристов, он отодвинул эту работу, как вторую задачу после окончания 1812 года.
Начав роман с 1811—1812 гг., писатель сразу же передвинул дату к эпохе первых войн с Наполеоном 1805′ и 1808 гг.
Кроме того, анализ рукописей конспектов-планов, начал романа и набросков предисловий дает точное представление о творческом замысле Толстого, о характере этого замысла и о той идейной направленности, которая намечалась сначала.
Рукописи подтверждают то справедливое утверждение большинства исследователей, что в начале работы война и исторические события хотя и имелись в виду, но не занимали первенствующего значения в плане произведения, а служили лишь фоном для развития характеров и жизни намеченных „героинь и героев”. На это определенно указывает сам Толстой в началах романа и в черновых набросках предисловий. Он говорит, что сперва был задуман один герой (по всему видно, что это был Пьер Безухов — декабрист). Но скоро вместо одного героя „на первый план… стали и молодые и старые люди и мужчины и женщины того времени”. „Задача моя,—пишет Толстой в предисловии,— состоит в описании жизни и столкновений некоторых, лиц (курсив наш.—//. Р.) в период времени от 1805 до 1856 года”.
Однако это еще не значит, что на первых порах все внимание писателя было приковано к миру, а война была на втором плане, что у него „выяснился сперва замысел „мира” и уже потом „войны”.
Этому утверждению противоречат, как мы видели, и первый набросок плана-конспекта, где есть упоминание о войне, и первый черновик предисловия, начинающийся словами: „Я бесчисленное количество раз начинал и бросал писать ту историю из 12-го года, которая все яснее, яснее становилась для меня и которая все настоятельнее и настоятельнее просилась в ясных и определенных образах на бумагу”.
Этот набросок предисловия определенно относится к 1864 г., так как написан на листах той же рукописи, что п вариант начала „Имянины в Москве”.
Свидетельством того, что война 1812 г. занимала внимание Толстого, является и его переписка 1863 г. о началах работы, которая приведена в начале статьи.
Что история и война не были для Толстого на втором плане в 1864 г. подтверждает и содержание последнего варианта предисловия, где говорится об истории, о французской революции, об исторических лицах — Наполеоне, Александре, Кутузове, Талейране, а также упоминается Бородино.
Все это показывает, что война с самого начала входила в замысел писателя и являлась тем фоном, на котором должны были разыгрываться все события и ситуации, развиваться характеры персонажей романа.
Анализируя варианты предисловий и некоторые варианты начал, следует сделать вывод, что демократическая направленность будущего произведения определилась не с самого начала. Во втором наброске предисловия Толстой, отвечая на возможные упреки в том, что в его сочинении действуют князья, графы, заявляет, что это потому, что „жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне неинтересна и наполовину непонятна, жизнь аристократ[ов] того времени, благодаря памятникам того времени и другим причинам, мне понятна, интересна и мила”.
Нельзя считать, что это только мимолетный полемический выпад. Текст такого же характера находится и в рукописи, относящейся к ч. 1, т. 1, которая была написана раньше предисловия’. Правда, кроме указанных двух ранних рукописей „Войны и мира”, эти антидемократические высказывания в дальнейших вариантах уже не повторяются.
Обращаясь к биографическим данным жизни писателя, можно предположить, что эта реакционная концепция Толстого, явно диссонирующая с идейной проблематикой всего его творчества, и раннего, до „Войны и мира”, и особенно позднейшего,—являлась следствием его увлечения идеями чистого искусства и творческих неудач („Альберт”, „Семейное счастье”) и, в связи с этим, временного самоустранения от литературной деятельности.
Возможно, что первый год семейной жизни, а также увлечение своим помещичьим хозяйством также оказали некоторое влияние на Толстого в этом направлении.
Но, как только Толстой в конце 1864 г.—начале 1865 г. углубился в создание „Войны и мира”, в изучение памятников и источников по 1812 году, объективно и глубоко проанализировал их, он пришел к диаметрально противоположному выводу. Писатель как бы вспомнил про ту, на время позабытую, идейную направленность в сторону народа, которой пронизана вся его предыдущая деятельность, и уже без всяких колебаний навсегда отказался от временно захвативших его антидемократических взглядов, высказанных в двух ранних рукописях „Войны и мира”.
Обращаясь к рукописям, мы уже находим конспект-план продолжения романа, написанный, видимо, в 1865 г., заканчивающийся эпилогом, где устами князя Андрея автор высказывает определившуюся точку зрения на значение народа: „Нет, я учен Ауст [ерлицем], Турцией, Молдавией, Бородиным. Успех наш —успех солдат, успех мужика — народа, а не Б[арклая] и умирающего Кутузова]”.
Цитируемый конспект, определяющий дальнейшую идейную направленность „Войны и мира”, совершенно созвучен и близок по содержанию с тем, что Толстой высказал в 1861 г. устами старого декабриста Лабазова (будущего Пьера Безухова) в гл. III романа „Декабристы”: „А я должен сказать, что народ более всего меня занимает и занимал. Я того мнения, что сила России не в нас, а в народе…”-Таким образом, творческий порыв 1865 г. идеологически перекликается с таким же порывом 1861 г.
По мере труда по созданию „Войны и мира” народное начало звучит все громче и громче и к концу работы стало лейтмотивом произведения.
Постепенное нарастание этой основной мысли „Войны и мира” можно проследить и по созданию новых рукописей, и но тем поправкам, которые делал автор на листах ранее написанных.
Говоря о первых рукописях „Войны и мира”, нельзя не сказать еще об одном установившемся неправильном представлении, основанном на недостаточном знакомстве со всем Комплексом рукописного материала романа. Некоторые исследователи считали, что, начиная „Войну и мир”, Толстой думал о создании семейно-бытового романа или даже о семейной хронике двух дворянских родов — Волконских и Толстых, т. е. несправедливо суживали творческий размах писателя в начале работы. Первое возражение против такого утверждения на основании изучения рукописей было напечатано уже в 1940 году в „Литературной газете”.
Если по первоначальному, вскоре отброшенному плану, Толстой и определял среду своих „героинь и героев”, как аристократию, то ни в одной рукописи нет указания на то, что эти аристократы принадлежали только к двум родовитым семьям предков Толстого. В самых начальных рукописях. упоминаются и Безуховы, и Курагины, и многие другие лица, не принадлежащие к указанным семьям.
То, что в первых рукописях имеются два варианта — « Три поры» и „Имянины в Москве”, где описываются Волконские и Толстые, указывает лишь на то, что эти рукописи есть не что иное, как только два проекта начал, наряду с другими. Использование Толстым при писании „Войны и мира” семейных преданий говорит лишь за то, что они служили одним из источников произведения наряду с другими, но никак не накладывали семейного колорита даже на начальную стадию работ.

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск