Литература эпохи крымской войны и Севастопольские рассказы Льва Толстого (Часть2)

нее офицеров-аристократов являются первым штрихом в картине Толстого.
Далее в рассказе следует ряд выразительных эпизодов, характеризующих отношение к этому событию различных групп обитателей Севастополя. Сиятельный князь Гальцин и адъютант Калугин наблюдают за ночной панорамой боя из окна своей барской квартиры и он кажется им „красивым зрелищем”. Пустая светская болтовня господ (она ведется на французском языке) относительно идущего вдали боя характеризует, в первую очередь, их самих, раскрывает их фальшь и лицемерие.
Отдаленную панораму боя одновременно наблюдают и простые люди — жители Севастополя: старая женщина, жена матроса, убитого на бастионе, ее дочь — 10-летняя девочка, денщик Никита. В их восприятии нет и тени того равнодушного любования боем, какое обнаружили титулованные аристократы, а, наоборот, присутствуют страх и тревога за судьбу города и близких им людей.
„ — У кого были мужья, да деньги, так повыехали, — говорила старуха, — а тут — ох, горе-то, горе, последний домишко и тот разбили. Вишь как, вишь как палит злодей! Господи! Господи!” 1
Денщик Никита, обуреваемый в эту минуту страхом за своего любимого начальника, и сравнивая его -с другими офицерами, высказывается о них гак: „Разве с евтими сменить, что тут в карты играють — это, что -тьфу! Одно слово.
В следующем эпизоде описываемая картина боя дается в восприятии раненых солдат, только что оставивших поле Сражения. Их представление о схватке — наиболее верное, близкое к истине, но и оно не дает абсолютно точной картины. Однако Толстому не это важно. Взволнованные рассказы солдат, их благородные поступки (раненый солдат поддерживает еще более тяжело раненного друга и одновременно несет отбитые у французов ружья) ярко характеризуют их самих, раскрывают их сознание, выявляют те черты мужества и самоотвержения, которые являются наиболее типическими для солдат Севастополя.
Наконец, в последующих заключительных эпизодах события ночного боя даются через восприятие ротмистра Праскухина, юнкера барона Песта, штабс-капитана Михайлова и других офицеров, мысли и поступки которых завершают характеристики этих персонажей, намеченные ранее Толстым.
Таким образом, непосредственному описанию боя от лица автора-повествователя не отведено в рассказе почти ни одной строки. И внешняя, зрительная панорама боя, и его характеристика, и оценка даны исключительно через восприятие и реакцию персонажей. Но как убедительна эта картина! В основе описаний, как мы видим, лежат личное отношение и поведение в бою различных персонажей, которые через это отношение и поведение характеризуются или как мужественные герои, или как трусы и мерзавцы. Картина битвы предстает перед нами не как внешнее описание, а как переживание множества ее участников — отсюда ее исключительная эмоциональность, пластичность,
выразительность.
Новаторской, заметно отличной от господствовавшей в литературе, была, наконец, толстовская манера лепки характера. Умение писателя проникать во внутренний мир героев, раскрывать их затаенные мысли и чувства, показывать „тайные пружины” их действий и поступков помогло создать такие реалистические образы солдат и офицеров, каких до него действительно не было в русской литературе.
Нет нужды повторять, в чем заключается метод психологического анализа у Толстого и каковы его отличительные черты, — об этом гениально сказал Н. Г. Чернышевский в применении ко всему раннему творчеству Толстого. Для характеристики севастопольских рассказов важно добавить, что метод глубокой психологизации позволил Толстому дать впервые вводимых в литературу героев и процессе их pразвития, показать, их всесторонне, со всеми присущими им сложное гимн и противоречиями. И это тоже было заслугой молодого писателя.
Возьмем, к примеру, образ юного Козельцова(„Севастополь в августе”). Он действует в рассказе на протяжении незначительного времени — нескольких дней, в течение которых с ним не происходит (не считая последнего бея) никаких исключительных событий, способствующих раскрытию его характера. Однако как много мы знаем об этом юноше и как близок он нам!
Объясняется это тем, что автор широко раскрыл его душу, ввел читателей в светлый мир его помыслов и надежд, показал героя в процессе его внутреннего роста и возмужания. И этим он расширил емкость образа, вложил в него такое сложное и богатое содержание, для которого другому писателю понадобились бы сотни страниц.
Все отмеченные выше черты реалистического мастерства Толстого, намеченные еще в ранней трилогии и кавказских рассказах, но с наибольшей силой проявившиеся в севастопольских рассказах, знаменовали собой обогащение демократической литературы 50-х годов. Их новизна была тем выше, что мастерство писателя было приложено к жизненному материалу, волновавшему всех своей актуальностью. К уже упомянутым достоинствам рассказов Толстого читатель добавлял широту их эпического охвата, а также их светлый колорит и жизнеутверждающий пафос, отсутствие мотивов ущербности и обреченности, столь сильные в либеральной литературе последнего этапа войны. Все это возвысило рассказы Толстого до уровня высокохудожественной и правдивой летописи севастопольской обороны.
Выдающееся место севастопольских рассказов Толстого в эпоху Крымской войны было единодушно отмечено критикой 50-х годов. Однако различие идейных позиций разных лагерей литературы обусловило и различную трактовку особенностей художественного метода Толстого.
Первой высоко оценила художественные достоинства рассказов Толстого революционно-демократическая критика.
По поводу рассказа „Севастополь в декабре” II. А. Некрасов писал Толстому из Москвы 15 июня 1855 года: .Статья эта написана мастерски, интерес ее для русского общества не подлежит сомнению,—успех она имела огромный. Еще до выхода шестой книги „Современника” я имел ее здесь в корректуре, и она была читана Грановским при мне в довольно большом обществе – впечатление произвела сильное. Пожалуйста, давайте нам побольше таких статей”.
Революционно-демократическую критику привлекло в рассказах прежде всего тяготение молодого писателя к жизненной правде. Некрасов восторгался могучей силой Толстого, „сохранившей способность к такой глубокой и трезвой правде среди обстоятельств, в которых не всякий бы сохранил ее”. В ярко выраженном „направлении* таланта Толстого, в своеобразии его реализма он увидел то, чего, по его мнению, не хватало в тот период русской литературе. „Это именно то, что нужно теперь русскому обществу,— писал он Толстому,—правда—правда, которой со смертию Гоголя так мало осталось в русской литературе. Вы правы, дорожа всего более этою стороною в Вашем даровании. Эта правда, в том виде, в каком вносите Вы ее в нашу литературу, есть нечто у нас совершенно новое”.
В этих словах, если в них вдуматься, содержится не только высокая похвала творениям Толстого, но и суровая оценка либерально дворянской литературы периода Крымской войны. Именно этой литературе, господствовавшей в годы войны, по мнению Некрасова, не хватает правды. Именно для нее (а не для всей русской литературы, как иногда ошибочно трактуют слова Некрасова) правда, вносимая Толстым, „есть нечто у нас совершенно новое”. „Это именно то, что нужно теперь русскому обществу”,—утверждает Некрасов, теперь, т. е. в годы торжества казенной лжи и либерального угодничества. И, конечно, среди писателей-очевидцев, описавших оборону Севастополя, Толстой был единственным, кто сохранил „способность к глубокой и трезвой правде”.
Наряду с правдивостью рассказов Толстого, революционные демократы первыми уловили в них и новаторский подход к изображению войны, и своеобразие принципов изображения человека. В третьем севастопольском рассказе Некрасов отметил меткую, своеобразную наблюдательность, ум и зоркость глаза, богатство поэзии, а главное, глубокое проникновение в сущность вещей и характеров. Именно в этом видел он силу Толстого,— силу, „присутствие которой слышится в каждой строке, в каждом небрежно оброненном слове”.
В этом же — обогащении литературы средствами более глубокого проникновении в жизнь — увидел силу Толстого и Г. Чернышевский. Смысл его статей о писателе заключался в утверждении толстовского мастерства психологического анализа, как важнейшего метода художественной типизации, как средства, которое может помочь реалистической литературе подняться на более высокую ступень. Напомним, что именно Чернышевскому принадлежат наиболее резкие выступления против антихудожественного примитива в изображении Крымской войны. Ему же принадлежит и написанная позднее статья „Не начало ли перемены?”, в которой он решительно высказался против „пресной жалости” и барско-либеральной умиленности в изображении мужика.
Насколько глубоко и верно Чернышевский уловил сущность новаторства Толстого, можно судить по тому, как тесно он связал две черты его реалистического метода: умение раскрывать „диалектику души” и высоту нравственного чувства. Что такое на языке Чернышевского „высота нравственного чувства?” Это способность писателя руководствоваться передовыми воззрениями своей эпохи, способность смотреть на мир глазами

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск