Литература эпохи крымской войны и Севастопольские рассказы Льва Толстого (Часть1)

Необычайный успех севастопольских рассказов Льва Толстого был, разумеется, обусловлен их высокими достоинствами— той силой реалистического изображения войны, которая сделала их подлинной художественной летописью народного героизма. Но немалое влияние на высокую оценку этих рассказов современниками оказало и сравнение их с другими произведениями о Крымской войне, появлявшимися в то время на страницах газет и журналов. Рассказы молодого писателя, активного участника героической обороны Севастополя, настолько возвышались в художественном отношении над военными произведениями большинства его современников, что произвели на читателей неизгладимое впечатление.
Севастопольским рассказам посвящено несколько статей и исследований. Однако пробелом некоторых из них является анализ рассказов вне литературы о Крымской войне, в отрыве от этой литературы. В общих работах о Толстом севастопольские рассказы иногда сопоставляются с другими произведениями писателя (например, с „Войной и миром”), с произведениями писателей других стран (например, с романами Стендаля), но их не сравнивают с произведениями русских писателей периода Крымской войны, с которыми они соседствовали на страницах журналов.
А между тем до конца понять и объяснить причину успеха рассказов Толстого можно только при условии, если изучать их на фоне современной им литературы, определяя их место в этой литературе, а главнее, учитывая отношение различных слоев русского общества к Крымской войне. Такое историко-литературное изучение плодотворно еще и в том отношении, что оно помогает раскрыть характер новаторства молодого писателя и роль его раннего творчества в идейной борьбе, разгоревшейся в тот период между передовыми демократическими силами литературы и эстетствующей либерально-дворянской реакцией.
В данной статье мы сосредоточим внимание, главным образом, на сравнительном анализе севастопольских рассказов Толстого и русской литературы периода Крымской войны и в этой связи кратко остановимся и на чертах новаторства молодого писателя.
Крымская война, начатая в 1853 г. англо-французской буржуазией и русским самодержавием, была несправедливой, захватнической. Однако, когда в сентябре 1854 г. англо-французские и турецкие войска высадились в Крыму и осадили Севастополь, русский народ перед лицом опасности поднялся на защиту своего отечества и проявил при этом чудеса мужества и отваги. Солдаты и матросы Севастополя, ведомые такими полководцами, как Нахимов и Корнилов, грудью защищали родную землю, и в конечном счете превратили поражение царизма в моральную победу русского народа над своими врагами.
Крымская война была встречена по-разному в различных кругах русского общества.
Ревностным трубадуром военной политики царизма выступила русская казенная публицистика во главе с Фаддеем и Булгариным. Пропагандируя войну как „священную миссию белого царя”, спекулируя на религиозных чувствах, публицисты правительственного лагеря призывали к „единению и сплочению вокруг трона”, к поддержке самодержавно-крепостнического порядка.
Апологетом Крымской войны выступила и публицистика дворянско-либерального лагеря, особенно та ее часть, которую возглавляли лидеры славянофильства.
Лозунги царизма, выдвинутые в качестве идеологического прикрытия подлинных целей войны, были, несомненно, Сродни коренным реакционным идеям славянофильства. Однако уже тогда наиболее дальновидные из славянофилов понимали, что Россия вступила в войну неподготовленной, отсталой, без современного вооружения. И поэтому, по мере ухудшения дел на фронте, позиция либерально-дворянской публицистики эволюционировала в сторону робкого осуждения царизма за неоправданные поражения и бессмысленные жертвы.
С решительной критикой военной авантюры царизма выступила лишь публицистика революционной демократии. Последовательно защищая интересы народа, революционные демократы разделили с ним и его ненависть к войне, и патриотическое воодушевление при защите родной земли, и горечь тяжких поражений. В России и за границей они делали все, что было в их силах, для уничтожения самодержавия и крепостничества.
Центральным мотивом революционно-демократической публицистики в этот период было решительное осуждение царизма за ненужную войну, принесшую народу неисчислимые страдания.
В деревне, в многомиллионной массе крестьянства, объявление войны было встречено как тяжелое народное бедствие.
Настроения русской крепостной деревни этой поры прекрасно выразил Н. А. Некрасов в поэме “Коробейники”
(1857 г.):

Подошла война проклятая

Да и больно уж лиха,

Где бы свадебка богатая—

Цоп в солдаты жениха!

Царь дурит — народу горюшко!

Точит русскую казну.

Красит кровью Черно морюшко,

Корабли валит ко дну.

Перевод свинцу да олову,

Да удалым молодцам.

Весь народ повесил голову,

Стон стоит по деревням.

По мере продолжения войны положение крепостного народа еще более ухудшалось. Бесчисленные рекрутские наборы опустошали деревни, подсекая под корень и без того нищенское крестьянское хозяйстве. Помещики, перекладывая тяготы войны на плечи крестьян, жестоко обирали их и за малейшую непокорность отдавали „в солдаты”. В ответ на это в деревне с каждым годом росло недовольство, переходившее время от времени в крестьянские восстания.
И в то же время, страдая от притеснения помещиков и произвола царских офицеров, русские люди самоотверженно сражались за освобождение родной земли от иностранных захватчиков.
Передовая революционно-демократическая интеллигенция в России не имела возможности из-за полицейских и цензурных, репрессий открыто разоблачать военную авантюру царизма. Это с огромным пафосом сделал А. И. Герцен в Лондоне. Уже при первой вести о войне он заклеймил ее словами гнева. 15 революционном воззвании, обращенном к русским солдатам, он писал:
„Братья! Итак,— царь накликал, наконец, войну на Русь. Как ни пятились назад, как ни мирволили ему его товарищи и сообщники, боясь своих народов больше всякого врага, он напросился на войну, додразнил их до того, что они пошли на него. Ему не жаль крови русской… Мы, изгнанники русские и польские, на чужбине плачем, читая о рекрутских наборах, о тяготах народных, о ненужной гибели тысяч наших воинов… Гибнуть за дело следует, на то в душе человеческой храбрость, отвага, преданность и любовь; но горько гибнуть без пользы для своих, из-за царского упрямства… Царь начал войну, пусть же она падет на одну его голову. Пусть она окончит печальный застой наш… За 1812 годом шло 14-е декабря. Что-то придет за 1854 годом?”
Мысль об уничтожении феодально-крепостнического троя России в результате войны и об освобождении крепостного народа развивали, разумеется в завуалированной форме, и революционные демократы в России. Н. Г. Чернышевский, намекая на возможные перемены, писал отцу из Петербурга в начале войны: „Самая война во многих отношениях полезна для государства, служа причиною многих улучшений. Дай бог, чтобы это было так”.
Решительно отвергая казенные аргументы, которыми официальная печать пыталась оправдать войну, Чернышевский отстаивал популярную в народе идею мира. „Народ,— писал он,— знал, что в осеннее время рекрутские наборы бывают чаще и в увеличенном размере, что села и деревни беднеют от войны, хотя бы она шла далеко от них, что война всегда бывает тяжела мужикам, как и всем; поэтому народ желал сохранения мира”.
Военные неудачи, полагал Чернышевский, разбудят Россию, усилят политическую активность масс, покажут воочию несовместимость гнилой крепостнической системы с

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск