Хемингуэй и Толстой: традиции и сближения.

трудно писать о ней правдиво».
И Хемингуэй, продолжая гуманистические традиции Толстого, противопоставляет в своих романах ужасам войны любовь, дружбу, способность человека сохранять духовное мужество и стойкость в самых неблагоприятных обстоятельствах. Нельзя не согласиться с Т. Мотылевой, которая, подчеркивая значение Толстого для западной литературы, пишет: «Толстой как автор книг о войне содействовал поступательному движению реализма в новейшее время: он помог писателям разных стран освоить средствами реалистического изображения новую тематическую область, лишь в очень недостаточной степени освещенную в литературе до пего и ставшую в 20-м веке необычайно важной».
Тема нравственной ответственности, занимавшая важное место в творчестве Толстого, в последних романах Хемингуэя приобретает своеобразное звучание. В романе «По ком звонит колокол» Роберт Джордан, принимая активное участие в борьбе с фашизмом, вынужден решать нравственную проблему, которая в свое время страстно волновала русского писателя. Как бороться с социальным злом? Можно ли применять в этой борьбе насилие? 11 здесь Хемингуэй, внутренне полемизируя с толстовским «непротивлением злу насилием», приходит к твердому убеждению, что насилие может и должно быть действенным средством в борьбе со злом. При этом писатель понимает всю этическую сложность проблемы. Как совместить насилие с высокими гуманистическими идеалами?

И Джордан приходит к выводу, что насилие можно применять лишь в крайнем случае, когда уверен, что иначе нельзя, и если ты не убьешь фашиста, то станешь пособником еще большего зла, виновником убийства ни в чем не повинных людей.
Хемингуэй осуждает насилие, не вызванное необходимостью, насилие, от которого некоторые существа, именующие себя людьми, получают патологическое наслаждение. Такое насилие, но мнению писателя, — худшая форма зла. И Роберт Джордан, и Ансельмо отвергают подобное насилие, считая, что в душах людей, совершающих его, завелась гниль.
Однако коночная этическая цель, модель совершенной человеческой личности у Хемингуэя значительно отличалась от толстовской модели. «Для Хемингуэя,— пишет Д. Затонский,— быть сильным, метким, стойким, несгибаемым, как железный рычаг,— роль, наперед намеченная, и неукоснительно выполняемая этическая программа. Он творил самого себя согласно пунктам программы. И искал опасности не потому, что жаждал ее, а чтобы отшлифовать «искусство перевоплощения», еще и еще раз испробовать его в деле».
Вслед за Толстым Хемингуэй видел основной путь преодоления индивидуалистической замкнутости и психологической обособленности человека в воспитании нравственной ответственности, духовной общности людей. «Нет человека, который был бы как Остров сам но себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа <...> смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, но ком звонит Колокол: он звонит но Тебе». Эти слова английского поэта Джона Донна не случайно взяты Хемингуэем в качестве эпиграфа к роману о Гражданской войне в Испании. Их можно поставить эпиграфом и ко всему творчеству писателя.
Одним из первых в литературе Толстой затронул тему духовного мужества человека, побежденного, но не сломленного. В этом смысле повесть «Хаджи-Мурат» явилась вехой не только в творчестве самого Толстого, но и шагом вперед во всей мировой литературе XX в. Символическим воплощением героического стоицизма в повести выступает куст репейника: «Экая энергия! — подумал я.— Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается» (35, 6).
Не сдается и рыбак Сантъяго из повести Хемингуэя «Старик и море». Уже на первой странице повести в описании внешности старика мелькает мотив, который станет лейтмотивом произведения. Все у этого старика было старое, пишет Хемингуэй, «кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается» (4, 219). Старику Сантъяго свойственно то духовное величие, которое делает его способным выстоять в самых безнадежных обстоятельствах. «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения,— говорит Сантъяго.— Человека можно уничтожить, но его нельзя победить» (4, 276).
Для понести Хемингуэя и толстовского «Хаджи-Мурата» характерны простота и лаконичность стиля, внешняя
объективность повествования. Однако за всем этим скрывается необычайная эмоциональная напряженность, внутренняя философская глубина, поэтизация несгибаемой человеческой воли, неистощимой способности человека к борьбе за себя, за свою правду, за свое понимание жизни.
Герой Хемингуэя в какой-то мере сродни толстовскому Хаджи-Мурату с его «детским, добрым выражением» глаз. «Он был слишком простодушен,— пишет Хемингуэй о Сантъяго, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства» (4, 222). Смиренно старика в контексте повести означает лишь то, что он пережил тот возраст, когда человека сжигают честолюбивые страсти и тщеславные устремления. Однако оно не означало, что старик потеря.! способность бороться. «Отдохни хорошенько… — говорит он птице, севшей отдохнуть па борт его лодки далеко в море.— А потом лети к берегу и борись, как борется каждый человек, птица или рыба» (4, 246).
И старик борется до конца. Источник его мужества — в тесной близости к природе. Сантъяго не просто близок к пей, он частица окружающего его мира и потому испытывает родственные чувства и к пойманной рыбе, и к птицам, и к звездам, которые указывают ему путь. В изображении глубокой, органической взаимосвязанности всего окружающего, в том числе человека и природы, Хемингуэй явно учитывал опыт русской классической литературы, опыт Тургенева и Толстого. Писатель унаследовал от русской литературы не только «лирическую точность» (Т. Манн) и свежесть в изображении природы, но и интерес к природе как к целительной силе, очищающей и возвышающей человека.
Способность испытывать глубокое наслаждение от общения с природой определяет нравственный облик многих хемингуэевских героев. И не случайно любимые его герои в общении с природой обретают духовное мужество, способность смотреть правде в глаза. «Восход солнца — это чудесное зрелище,— пишет Хемингуэй в книге «Смерть после полудня».— В ранней молодости — па рыбалке или на охоте, а также во время войны — нередко приходилось видеть, как встает солнце… Едешь па рассвете вдоль Босфора, смотришь, как встает солнце, и, что бы ты ни делал до этого, ты чувствуешь, что, общаясь с этим, ты утверждаешься в решенном. Словно это какое-то естественное, целительное завершение прожитого дня».
Толстой помог Хемингуэю, как и многим другим американским писателям, преодолеть в своем творчестве натуралистические тенденции, увлечение биологическими концепциями и осознать решающую роль этических ценностей в человеческой жизни. При этом все, унаследованное от своих предшественников, в том числе и русских классиков, Хемингуэй сумел претворить в своих произведениях так, что оно получило своеобразие и неповторимость. Нельзя не согласиться с И. Кашкиным, который замечает, что «четкость детали чеховской прозы, аналитическую глубину Толстого, недосказанность чеховской драмы Хемингуэй претворяет так, что заставляет воспринимать все это как свое, хемингуэевское».
Исследование роли Толстого в творческой биографии Хемингуэя есть только часть вопроса о мировом значении русской классической литературы и русской нравственно-философской мысли в общемировом литературном процессе. Решение этого вопроса поможет сделать еще один шаг в установлении закономерностей межлитературных связей.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск