Хемингуэй и Толстой: традиции и сближения.

говорит о «Войне и мире» как о «чертовски сильном романе», как о «величайшем» произведении на свете, которое «можно перечитывать без конца» (4, 475).
«Передвижения войск, театр военных действий, солдаты и сражения у Толстого» становились реальностью в глазах Хемингуэя, а это, но его мнению, есть высшее достоинство всякого настоящего произведения искусства. «По сравнению с Толстым,— замечает Хемингуэй,— описание нашей Гражданской войны у Стивена Крейна казалось блестящей выдумкой больного мальчика, который никогда не видел войны, а лишь читал рассказы о битвах и подвигах и разглядывал фотографии Брэди, как я в снос время в доме деда» (14, 471—472).
В 1942 г. и предисловии к книге «Люди на войне» Хемингуэй писал: «Я не знаю никого, КТО писал бы о войне лучше Толстого, ею роман «Война и мир» настолько огромен и Подавляющ, что из него можно выкроить любое количество битв и сражений,—отрывки сохранят свою силу и правду, и проделанное вами НЕ будет преступлением (…)
Я люблю «Войну и мир» за удивительное, глубокое и правдивое изображение войны и народа <...> Показ действий Багратионова арьергарда — это лучший и правдивейший отчет о подобных действиях из всех, какие я когда либо читал; изображая происходящее в сравнительно небольшом масштабе, позволяющем обозреть целое, он дает такое понимание того, что собою представляет битва, какое еще никем не было превзойдено. Я предпочитаю это изображению Бородинской битвы, как бы оно пи было величественно. А затем идет удивительный рассказ о первом деле Пети и о его смерти <...> В нем и восторженность, и свежесть, и благородство первого участия юноши и трудах и опасностях войны <...> о которой ничего не знает тот, кто через нее не прошел».
Толстой говорит о войне как о чудовищном, «противном человеческому разуму» и всему человеческому естеству событии. Убийство захватчиками ни в чем не повинных людей в Москве, свидетелем которого был Пьер Безухов, произвело в его душе глубокое потрясение, заставило его отказаться от слепой веры в гармоническое устройство жизни.
Переоценку ценностей совершает и Фредерик Генри в романе «Прощай, оружие!» Он также становится свидетелем бессмысленного допроса и расстрела итальянскими жандармами боевых офицеров. «Они вели допрос,— пишет Хемингуэй,— с неподражаемым бесстрастием и законоблюстительским рвением людей, распоряжающихся чужой жизнью, в то время как их собственной ничто не угрожает» (2, 198). Сцена эта написана с толстовской СИЛОЙ и гуманизмом.
К страшному ощущению абсурдности первой мировой войны, к духовному мраку и пустоте приходят и другие герои романа Хемингуэя, в том числе Ринальди, полковой священник и другие. «Меня всегда приводят в смущение,— пишет Хемингуэй,— слова «священный, славный, жертва» и выражение «свершилось». Мы слышали их иногда, стоя под дождем, па таком расстоянии, что только отдельные выкрики долетали до нас <...> но ничего священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю <…) Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и катами» (2, 162—163).
Новаторство Толстого в изображении войны заключалось также и в том, что война показывалась им с самых различных точек зрения. И с детски наивной позиции Пети Ростова, и с трезвой точки зрения Андрея Болконского, и с точки зрения профессиональных немецких военных, для которых война — это плод умственной и бумажной стратегии. Наполеону война представляется как интересная шахматная партия, которую во что бы то ни стало надо выиграть. А для Кутузова и простых русских людей, глубоко чувствующих свою ответственность перед Отечеством, война 1812 года — это тяжелая, вынужденная необходимость защищать свою родину от захватчиков.
Вслед за Толстым Хемингуэй в своих произведениях стремился к изображению войны в самых различных ее аспектах. В 1939 г. в письме к И. Кашкину он писал: «В рассказах о войне я стараюсь показать все стороны ее, подходя к ней честно и неторопливо и исследуя ее с разных точек зрения. Поэтому не считай, что какой-нибудь рассказ полностью выражает мою точку зрения: это все гораздо сложнее».
Так же как у Толстого, герои Хемингуэя переживают на войне крах романтических иллюзий. «Уходишь мальчиком на войну, — писал Хемингуэй в книге «Люди на войне»,— полный иллюзий собственного бессмертия. Убьют других, не тебя. Это может случиться с другими, не с тобой. Затем, когда тебя впервые тяжело ранят, ты терпишь эту иллюзию и понимаешь: это может случиться и с тобой».
Вместе с тем у Хемингуэя можно найти и ряд критических замечаний но поводу философско-публицистических отступлений в романе «Война а мир». В предисловии к книге «Люди на войне» ОН писал, что «тяжеловесное мессианское» мышление Толстого «было не лучше, чем у многих других профессоров и евангелистов истории, и на этом примере я научился не доверять своему собственному мышлению с большой буквы и стараться писать как можно правдивее, честнее, объективнее и скромнее».
Хемингуэй был недоволен и сатирической обрисовкой Наполеона в романе: «Презрение здравомыслящего человека, побывавшего солдатом, которое он чаще всего испытывает к генералитету, Толстой доводит до таких пределов, что оно граничит с абсурдом. Ненависть и презрении к Наполеону — это единственное уязвимое место этой великой книги о людях на войне».
Говоря о ненужности историко-философских глав в романе Толстого, Хемингуэй, но сути дела, повторял широко распространенные в свое время на Западе м ней и я о «Войне и мире», игнорируя при этом функциональную роль философских глав в структуре произведения, самую попытку Толстого (одну из первых в мировой литературе!) осмыслит!, социально-философскую сущность войны 1812 года.

Не приходится сомневаться, что замечания Хемингуэя в адрес Толстого были обусловлены системой его эстетических взглядов, стремлением к объективному изображению войны. Обо всем этом уже говорилось в нашей критике. Нам бы хотелось добавить, что сам Хемингуэй, пережив в 40-х годах определенную идейно-художественную эволюцию, позднее опроверг некоторые из своих замечаний но поводу «Войны и мира». В романе «За рекой, в тени деревьев», опубликованном спустя восемь лет после книги «Люди па войне», он старается по-своему осмыслить сущность второй мировой войны. При этом Хемингуэй явно опирается на опыт Толстого.
В едкой сатирической форме показывает он бездарность подавляющей части западного генералитета. Главный герой романа полковник Ричард Кантуэлл, участник двух мировых войн, вспоминает о тех минутах, когда ему приходилось посылать па смерть своих людей, потому что приказ есть приказ. «Главное,— саркастически размышляет герой,— поступать, как приказано, не считаясь с потерями, вот ты и герой». Военачальники же в это время, находясь в глубоком тылу, объясняют причины гибели тысяч людей простой случайностью. Они знают войну из телефонных разговоров и считают себя храбрейшими из храбрейших, оставаясь за двести километров от линии фронта. Это «полководцы» вроде «толстозадого генерала» Франко, сидящего на охотничьем стульчике и постреливающего в домашних уток «под прикрытием мавританской кавалерии»; или вроде генерала Монти, которому «нужен пятнадцатикратный перевес над противником, да и тогда он никак не решается выступить» (4, 95—96). «В нашей армии,— говорит Кантуэлл,— ни одни генерал, в сущности, никогда не воевал. Для них это занятие непривычное, поэтому у нас наверху не любят тех, кто воевал» (4, 92—93).
Явный сарказм слышится и в размышлениях Кантуэлла о трех школах французской военной мысли, о стратегических теориях Манжена, Мажипо и Гамелена: «Три школы военной мысли. Первая: дамка я им в морду. Вторая: спрячусь за эту штуковину, хоть она у меня и левого фланга не прикрывает. Третья: супу голову в песок, как страус, и понадеюсь на военную мощь Франции, а потом пущусь наутек» (4, 25).
Страстный антимилитаристский пафос сочетается у Хемингуэя с гуманистическим пониманием того, что бывают в жизни моменты, когда человек, если он хочет остаться человеком, обязан сражаться на войне, обязан в силу своего внутреннего долга, в силу нравственной ответственности за судьбы Родины и всего человечества. В уже цитированном письме к Кашкину Хемингуэй писал: «Мы знаем, что война — это зло. Однако иногда необходимо сражаться. Но все равно война — зло, и всякий, кто станет отрицать это,— лжец. Но очень сложно и

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск