Хемингуэй и Толстой: традиции и сближения.

выдуманной жизнью. Он представитель другого мира, с которым Джейк и его друзья находятся в состоянии необъявленной войны и от которого они бегут в мир природы, спорта, в мир простых людей.
Отдаленные отзвуки «Казаков» Толстого, которыми зачитывался Хемингуэй в молодости, слышатся не только в том, что сюжетная канва в обоих произведениях связана с изображением неудачной любви: Оленина к Марьяне — в одном и Джейка и леди Брет Эшли — в другом. Главное, что роднит повесть Толстого и роман Хемингуэя,— противопоставление фальши и душевной неустроенности героев из привилегированных слоев — естественности и цельности людей из народа. Все свои симпатии Хемингуэй отдает матадору Ромеро, испанским крестьянам, тесно связанным с природой, с землей. И приобщение героев романа к жизни простых испанцев во время фиесты заставляет их острее ощутить неестественность своей праздной, разгульной жизни, способствует их духовному очищению, преодолению психологической и духовной отчужденности. Вот почему фиеста в романе — это нечто большее, чем экзотический бой быков. Это кульминационный центр, в котором сконцентрировалось нравственно-философское содержание романа.
Этическая проблематика повести Толстого и романа Хемингуэя имеет и другие точки соприкосновения. В «Казаках» духовная эволюция Оленина отнюдь не заканчивается на решении посвятить свою жизнь людям. Встав на путь альтруизма, Оленин все-таки не находит собственного счастья. И дело не только в том, что альтруизм героя выражается в «странной» форме (он дарит коня Лукашке, своему сопернику). Суть в том, что альтруизм, т. е. отречение от себя, забвение своей личности, не есть прочный фундамент настоящего человеческого счастья. Отказываясь от альтруистического самопожертвования, Оленин приходит к мысли, что «самоотвержение — все это вздор, дичь. Это все гордость, убежище от заслуженного несчастий, спасение от зависти к чужому счастию» (6, 123). Бросаясь от одной этической крайности в другую, Оленин в неотправленном письме записывает: «Жить для других, делать добро! Зачем? Когда в душе моей одна любовь и одно желание — любить ее (Марьяну.— Ю. С.) и жить с нею, ее жизнью. Не для других, не для Лукашки я теперь желаю счастия. Я но люблю теперь этих других. Прежде я бы сказал себе, что это дурно. Я бы мучался вопросами; что будет с ней, со МНОЙ, с Лукашкой? Теперь мне нес; равно» (6, 123—124).
Однако эта эгоистическая философия, непосредственно реализуемая Олениным в жизненной практике, также терпит крах. «Уйди, постылый!» — эти слова Марьяны звучат приговором Оленину, который уезжает из станицы в состоянии полнейшего духовного одиночества.
К такому же состоянию душевной и духовной безнадежности приходит в финале и герой Хемингуэя Джейк Варне, хотя он ясно чувствует отвратительность эгоизма Роберта Кона и в своей жизни руководствуется противоположными нравственными принципами. В сущности, Джейк не может быть счастлив с Брет Эшли но потому, что получил на фронте физическое увечье, а потому, что альтруизм оказывается при всей своей стоической привлекательности несостоятельным, ибо не приносит ни ему самому, ни его возлюбленной морального удовлетворения.

При этом, в отличие от Толстого, Хемингуэй в своем романе не показывает внутренней эволюции героев, которые с первой страницы романа и до последней предстают сложившимися личностями с четкой системой жизненных принципов, со сформировавшимся комплексом этических правил. Молодой Хемингуэй еще не обнаруживает способности к художественному исследованию душевной и духовной эволюции человека. Этому ему еще предстоит научиться.
М. Б. Храпченко справедливо указывает, что романы Толстого пронизаны «пафосом нарастающего сопротивления господствующим индивидуалистическим принципам жизни» Духовная замкнутость и психологическая обособленность — дорога в никуда. К такому выводу неизбежно приходили многие герои Толстого. К такому выводу пришел и Константин Левин, который после женитьбы «был счастлив, но не доволен собой», потому что не мог замкнуться в пределах личного, семейного счастья, не мог чувствовать себя вполне удовлетворенным именно потому, что утратил связь с общей жизнью, а человеку невозможно жить вне таких связей. Духовно развитый человек не может не быть сопричастным миру, общей жизни, в противном случае его ожидает духовная деградация, нравственная гибель.
К аналогичным выводам приходят и герои Хемингуэя. В процессе жизненных поисков они убеждаются, что сосредоточенность человека лишь на личном, пусть это даже самая высокая любовь, приводит его к духовному тупику и отчаянию. Фредерик Генри и Кэтрин Баркли в романе «Прощай, оружие!» сделали свой выбор… и просчитались. В этом смысле трагический финал романа «Прощай, оружие!» глубоко закономерен. В свое время об этом хорошо сказал А. Платонов: «Любовь быстро поедает самое себя и прекращается <...> если будет невозможно или нежелательно совместить свою страсть с участием в каком-либо деле, выполняемом большинством людей. Любовь в идеальной, чистой форме, замкнутая сама в себе, равна самоубийству, и она может существовать в виде исключения лишь очень короткое время <...> Доказательство этому есть и в романе «Прощай, оружие!» <...> К концу романа <...> любовь Генри и Кэтрин оказалась заключенной в собственную темницу. Но откуда же и могли впустить свет в свою все более темнеющую тюрьму, если снаружи, вне их, стояла ночь войны <...> Роман «Прощай, оружие!» мог иметь и другое окончание, но смерть Кэтрин: историю угасания любви Генри и Кэтрин либо историю продолжения их любви,— но тогда роман вообще не мог бы быть окончен, а жизнь любящих превратилась бы в бег на место, в порочное, мнимое движение…».
Пафос преодоления психологической отчужденности характерен для произведений Хемингуэя 30—40-х годов, в которых герои обретают самих себя, лишь отказываясь от комплекса индивидуалистических ценностей. Внутренняя эволюция героев Хемингуэя в этих произведениях сродни духовной ЭВОЛЮЦИИ толстовских героев. От признания бесперспективности и внутренней бесплодности индивидуализма («Человек одни не может. Нельзя теперь, чтобы человек один… Все равно человек один не может ни черта»,— говорит умирающий Гарри Морган в романе «Иметь и не иметь») хемннгуэевский герой приходит к пониманию своей ответственности за все происходящее вокруг. и Роберт Джордан из романа «По ком звонит колокол» в финале ощущает всем своим существом духовную связь не только с испанскими республиканцами, но и со всем человечеством.
Говоря о своеобразии художественной эволюции Хемингуэя в 30-е годы, И. Кангкин подчеркивает, что в этот Трудный для американского писатели период творческого кризиса ТОЛСТОЙ помог ему но новому осмыслить многие социально-нравственные проблемы, в том числе и проблему Гражданской войны в Испании. «Как бы то ни было,— пишет он,— в его вещах испанского периода встречаются большие эпизоды чисто толстовской простоты и силы».

Однако Хемингуэй опирался на опыт Толстого и раньше, в 20-е годы, когда работал над романом «Прощай, оружие!» Именно Толстой помог ему осмыслить первую мировую войну во всей ее наготе, со всеми ее ужасами. Высоко оценивая «Севастопольские рассказы» Толстого, Хемингуэй в книге «Зеленые холмы Африки» писал: «Книга эта очень молодая, в ней есть прекрасное описание боя, когда французы идут на штурм бастионов, и я задумался о Толстом и о том огромном преимуществе, которое дает писателю военный опыт. Война одна из самых важных тем, и притом такая, когда труднее всего писать правдиво, и писатели, не видавшие войны, из зависти стараются убедить себя и других, что тема эта незначительная, или противоестественная, или нездоровая, тогда как на самом деле им просто не пришлось испытать того, чего ничем нельзя возместить» (2, 337).
Не менее важно и то, что война в свою очередь помогла Хемингуэю увидеть человека вне тех лицемерных условностей, которыми нередко прикрывается он в мирной жизни. Отмечая у Хемингуэя и Толстого пристальный интерес к смерти, И. Кашкин писал: «Смерть — постоянный лейтмотив Хемингуэя. Он одержим этой темой, как в свое время был одержим ею и Толстой. Отношение к смерти у Хемингуэя в какой-то мере напоминает отношение к смерти у Толстого. При этом характерно не только сходство начального и завершающего этапов, но и само различие пути, выпадение целого ряда промежуточных звеньев».
Интерес к смерти у Хемингуэя был не просто данью экзистенциалистским настроениям, охватившим определенную часть западной интеллигенции в 20-е годы. Этот интерес был обусловлен глубоко гуманистическими, чисто толстовскими поисками подлинных ценностей, на которые можно было бы опереться перед лицом социального зла, перед лицом смерти.
Особое значение в творческой судьбе Хемингуэя имела эпопея Толстого «Война и мир». Наряду с «Анной Карениной» она стоит первой в списке тех великих творений, с которыми, но мнению Хемингуэя, должен ознакомиться каждый начинающий писатель. В «Празднике, который всегда с тобой» Хемингуэй

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск