Хемингуэй и Толстой: традиции и сближения.

В американской реалистической литературе нашего времени трудно найти хотя бы одного крупного художника, который в своей творческой практике не обращался бы прямо или косвенно к художественному опыту Толстого. Внимание, которое проявляли к Толстому У. Д. Хоуэллс, Ф. Моррис, С. Крейн, а позднее Т. Вулф, Дос Пассос и другие, не было случайным. Видный американский критик Ван Вик Брукс, говоря о духовной атмосфере, царившей в литературных кругах Америки последних десятилетий прошлого века, отмечал напряженный интерес к личности и творчеству Льва Толстого.
Вопрос о традициях Толстого в реалистической литературе США уже затрагивался в работах Т. Мотылевой, А. Елистратовой, И. Кашкина, Д. Затонского, Я. Засурского. Тем не менее роль русской классики в литературном процессе США остается до сих пор мало исследованной. Об актуальности этой проблемы свидетельствуют высказывания многих художников и критиков современной Америки, которые, размышляя о своеобразии литературного развития в своей стране, приходят к мысли о значительной роли Толстого в эволюции эстетической и художественной мысли США.
Говоря о новаторстве эпопеи Толстого «Война и мир>> и о ее значении для развития современного романа, Дос Пассос подчеркивал, что творение Толстого — это «такого рода роман, в котором <...> личные события из жизни героев как бы иллюстрируют законы эволюции человеческого общества. Политические силы начинают здесь занимать место олимпийских богов из древнегреческой драмы». Другой американский писатель, Т. Вулф, в одном из писем также отмечал, что «в этой книге личная история переплетается с универсальной; вы знакомитесь с историей жизни частных лиц, в особенности с жизнью членов семьи Толстого, и у вас создается цельная и впечатляющая панорама жизни всей нации, России. Так великий художник использует свой материал, и в этом смысле каждое хорошее произведение автобиографично, и мне но стыдно следовать этому в своей работе».
Из всех американских писателей XX в. наибольший интерес к Толстому и к русской литературе в целом проявлял Э. Хемингуэй. Произведения Тургенева, Толстого, Чехова, Достоевского, с которыми он познакомился в парижском книжном магазине Сильвии Бич, представляли, но его собственному признанию, «бесценное сокровище». Они открыли перед ним «другой чудесный мир». Вспоминая о том, что оказало на него самое большое воздействие в молодости, Хемингуэй говорил, что сначала были «русские, а потом и все остальные. Но долгое время только русские».
К. Чуковский в одном из писем к американскому литературоведу С. Паркеру заметил, что Хемингуэй не случайно стал одним из самых популярных писателей в Советском Союзе: «Его беспокойная душа, его озабоченность моральными проблемами, его стремление найти истинный смысл жизни, чего бы это ни стоило,— все это приближает его к русской литературе, которую создавали Достоевский, Чехов, Глеб Успенский».
Внутренняя близость Хемингуэя русской литературе неоднократно отмечалась и в американской критике. Так, М. Гейсмар утверждал: «Из всех писателей Хемингуэй ближе всего находится к русским». Эд. Уилсон говорил о том, что «страницы с описаниями американских лесов и рек» в творчестве Хемингуэя «наймутся копиями тургеневских пейзажей из «Записок охотника», которыми так восхищался Хемингуэй».
Чем же помог Толстой Хемингуэю? Чтение Толстого, пишет Д. Урнов, дало американскому писателю возможность «убедиться в ограниченности творческих перспектив, открываемых его непосредственными мэтрами, он имел возможность видеть, насколько у Толстого или Чехова выходит иначе и лучше то, чему старались учить его Стайн и Джойс». По мнению Т. Мотылевой, в творчестве Толстого Хемингуэй находил «подтверждение своим собственным, видимо, очень дорогим ему мыслям о роли «правдивого воображении» о той высшей художественной правде, которая более убедительна, чем любое простое изложение фактов».
Основным эстетическим принципом Толстого, как известно, был принцип абсолютной жизненной правды. Искусство, но мнению Толстого, но самой природе своей не терпит фальши безнравственного отношения художника к изображаемым явлениям. Толстой всегда утверждал, что «невозможно человеку писать, не проведя для самого себя черту между добром и злом» и. 17 ноября 1896 г. Толстой записывает в дневнике: «Эстетика есть выражение этики, т. е. по-русски: искусство выражает те чувства, которые испытывает художник. Если чувства хорошие, высокие, то и искусство будет хорошее, высокое, и наоборот. Если художник нравственный человек, то и искусство его будет нравственным, и наоборот» (53, 119).
Нравственно-эстетические принципы Хемингуэя также включали в себя в качестве главного пункта признание органического единства красоты с правдой. «Несомненно, что правда для него,— отмечает И. Кашкин, которого писатель считал лучшим исследователем своих произведений,— и есть красота, а некрасиво для него все неестественное — неженственность в женщине, немужественность в мужчине; все робкое, трусливое, уклончивое, нечестное. Красота для Хемингуэя — это все естественное, это красота земли, воды, рек и лесов, умных и чистых животных, четко действующей снасти, красота чистоты и света. Это красота старых моральных ценностей: простоты, честности, мужества, верности, любви, работы и долга художника».

Одним из основных требований, предъявляемых Хемингуэем к писателю, было требование нравственной ответственности. Настоящий художник, но мнению Хемингуэя, должен «иметь совесть, такую же абсолютно неизменную, как метр-эталон в Париже,— для того, чтобы уберечься от подделки» (2, 310). «Если людям, которых писатель создает,— писал Хемингуэй в «Смерти после полудня»,— свойственно говорить о старых мастерах, о музыке, о современной живописи, о литературе или науке, пусть они говорят об этом и в романе. Если же не свойственно, но писатель заставляет их говорить, он обманщик, если он сам говорит об этом, чтобы показать, как много он знает,— он хвастун <...> Люди, действующие в романе (люди, а не вылепленные искусственно персонажи), должны возникать из накопленного и усвоенного писателем опыта, из его знания, из его ума, сердца, из всего, что в нем есть».
Хемингуэй учился у Толстого не отдельным приемам писательского мастерства, а самому главному — способности ставить и решать важнейшие социально-психологические проблемы своего времени. Толстой помог Хемингуэю в осмыслении безнравственной сущности общества, основанного на угнетении и эксплуатации. И герои Хемингуэя, такие, как Гарри Морган из романа «Иметь и не иметь», заявляя, что «нет такого закона, чтобы человек голодал», в действительности, протестуют против бесчеловечности существующего социального устройства, которое не позволяет человеку сохранить в себе внутреннюю порядочность и жить согласно высоким этическим нормам.
Подобно Толстому, Хемингуэй испытывал напряженный интерес к моральной сфере человеческого бытия. Четкость моральных критериев, способность различать впутреннюю безнравственность, как бы она ни маскировалась личиной добродетели,— все эти особенности творческого метода Хемингуэя проявились уже в первом его романе «Фиеста», главный герой которого Джейк Барнс, как и многие толстовские герои, мучительно ищет свой путь в жизни. Д. Затонский справедливо отмечает, что у Джейка все сводится к форме: «Как жить?» «И форма эта существенна: она — попытка жить вне буржуазного бытия, в постоянной, осознанной с ним вражде, более того, она — способ его отрицания».
Джейк Барнс и его друзья не принимают мира Роберта Кона и его невесты Фрэнсис, мира, в котором каждый занят самим собой, своими переживаниями, и абсолютно не способен замечать страдания других. Джейка и его друзей объединяет не только утрата веры в подвергшиеся девальвации ценности. Главное, что роднит их,— это отсутствие того эгоцентрического начала, которое составляет сущность Кона, всецело поглощенного самим собой, уверенного в проницательности и превосходстве своего интеллекта.
В свое время Толстой утверждал, что нельзя описать человека, но можно показать, как он действует на окружающих. Именно этому принципу следует Хемингуэй, создавая характер Роберта Кона. Писатель ни разу на протяжении всего романа не показывает внутреннего мира этого героя, и это не случайно. В сущности, Кон, воплощающий в романе стихию буржуазного индивидуализма, не обладает собственным внутренним миром. Свою неспособность к самовоспитанию он пытается заменить внешним лоском. Однако ни бокс, ни теннис не становятся для пего формой проявления своих духовных и физических возможностей, а являются лишь средством утверждения мнимого превосходства над окружающими. При этом Роберт Кон совершенно не способен переносить поражения, а это, с точки зрения морального кодекса Джейка и его друзей, в высшей степени безнравственно. Кон, таким образом, не просто позер, живущий искусственной,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск