Во всем богатстве

ту самую роль «учителя жизни» — роль открывателя, как иронизировал Ленин, «новых рецептов спасения человечества», которая и низводила гениального писателя до неподобающего ему комического положения, догматизируя «как раз самую слабую сторону его учения».

Наконец, нельзя не заметить, что в переписке Толстого с Чертковым по этому поводу на первый план выдвинулся отнюдь не формальный вопрос о мнимом авторском недосмотре — несоответствии-де заглавия «содержанию» произведения, но одна из самых коренных проблем «духа» толстовских воззрений. В названии «Так что же нам делать?» Чертков бдительно усмотрел обличение существующих порядков и тех, кто своекорыстно с ними мирится. Именно от этого, неправомерного с точки зрения ортодоксального «толстовства», выхода к прямой постановке социальных проблем в сфере нравственных вопросов и исканий Чертков и поспешил предостеречь Толстого, предлагая заменить вопрос «Что нам делать?» на вопрос «Что мне делать?» и с радостью ухватываясь за одно из предположенных автором новых возможных па-званий: «Какова моя жизнь?» — страха ради перед «задором и гордостью» первоначального заглавия.

Этим новым названием, фигурировавшим в заграничных изданиях книги, Толстой удовлетвориться, однако, никак не мог и вскоре вернулся к первоначальному, отчасти объяснившись с Чертковым в цитированном выше начале XXXVIII главы книги, но от уступки своей решительно отказавшись. И понятно: заглавие «Какова моя жизнь?» не просто «нельзя признать вполне удачным», как осторожно замечал последний наш толстовский биограф, усматривая в этом заглавии цель «смягчить впечатление» от инвектив в адрес привилегированных классов путем прямого заявления автора о собственной своей принадлежности «к числу людей, живущих за счет народа», что «непомерно суживало смысл и содержание его труда и с некоторыми оговорками могло быть применено только к первым главам» Гораздо важнее тут другое: перемена в заглавии данной толстовской книги множественного числа первого лица на единственное принципиально противоречила основной этической установке Толстого, определенно выраженной в том названии его книги, к которому он недаром затем и вернулся.

Тем очевиднее для нас, насколько эта установка выгодно отличается от противоположной исходной формулы: моральная проблема, на которой настаивал Чертков в противовес выдвинутой Толстым, как бы пи мотивировал «толстовец» свою формулировку, по существу индивидуалистична и уже потому подлежит с марксистской точки зрения столь же решительной и глубокой критике, какой мы подвергаем новейшие попытки буржуазной философии практиковать и теоретически обосновывать давний абстрактно-либеральный метод морализирования (игнорирующий действительную — социальную — сущность человека) и, соответственно, извращать реальное соотношение между вопросами типа «Что делать мне?» и вопросами типа «Что делать нам?» В толстовском «Так что же нам делать?» определенно выступает на передний план все то же указанное Лениным конкретно-историческое содержание поставленных в форме отвлеченной моральной проблемы насущных вопросов общественного бытия.

Совершенно очевидно при этом, что конкретное содержание, какое вкладывал Толстой в свои отвлеченные вопросы и суждения, даже и в евангельские цитаты или перифразы, требует внимания не менее пристального, чем тот или иной его художественный образ. Всегда и вполне различая в литературной работе «художественное» и «философию», писатель недаром настаивал, однако, на том, чтобы мы понимали некое высшее их единство в том общем конечном результате, на который они в совокупности своей были им рассчитаны. Вспомним, например, его исполненную мудрости и сарказма запись 2 февраля 1870 г. о ходячем мнении, будто в «Войне и мире» авторская «историческая теория, философия» — это, мол «плохо, ни вкуса, ни радости», сравнительно-де с «катаньем па святках, атакой Багратиона, охотой, обедом, пляской».

Но и более того, бывает ведь и так, что собственно «художественная работа» (нечто вроде: «был ясный вечер, пахло…») ощущается вдруг писателем как внутренне невозможная для него, что и записал о себе Толстой, па-пример, 12 января 1909 г., поясняя при этом: «Что-то напрашивается, но знаю, удастся ли. Напрашивается то, чтобы писать вне всякой формы: не как статьи, рассуждения и не как художественное, а высказывать, выливать, как можешь, то, что сильно чувствуешь. А я мучительно сильно чувствую ужас, развращаемость нашего положения. Хочу Написать то, что я хотел бы сделать и как я представляю себе, что я бы сделал. Помоги бог». Вполне конкретное человеческое переживание и осуществление такой писательской потребности, ее конкретно-историческая природа и цель,— конечно же, все это требует от нас брать в соображение всю меру и весь особенный характер высказываемых таким путем абстрактных истин, отвлеченных нравоучений и т. п.

Таково, думается, воистину необходимое условие, помимо которого и впрямь невозможно по-настоящему постичь и освоить в том или ином «изречении» Льва Толстого «всю полноту присущего ему содержания», почерпнутого гением в реальной жизни и к ней обращенного.

Д.В.Стариков

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск