Во всем богатстве

мнимых филантропов с паразитом, вознамерившимся накормить то растение, соками которого он питается, естественно, и запомнилось Ленину из статьи «О голоде», как выражающее собственно толстовский взгляд на вещи. Формальная неточность цитаты, ее небуквальность обернулись здесь, как видим, высшей точностью в восприятии истинного духа толстовских воззрений на действительность.

Это, разумеется, вовсе не означает для нас возможности «забыть» ныне о слабостях, явленных Толстым в определенных конкретно-исторических условиях (хотя бы — в нашем примере — о его способности, вопреки самому себе, оказаться в безнадежной роли «ходателя» неимущих перед имущими). Дело в другом: от нас требуется не просто устанавливать непоследовательность и противоречия толстовской мысли, совершенно очевидные и столь отчетливо указанные Лениным, но, по его же примеру, освещать ее направление, ее исходный пункт и высшие цели. Придерживаясь этой установки, не следует, разумеется, упускать из виду, что «борьба ведется сегодня не только вокруг собственно толстовских идей, но и вокруг их современных модификаций» и что в этом смысле «идеи Толстого играют в современном мире двоякую роль». Но, видимо, и для целей разоблачения антиленинских «современных модификаций» Толстого как по существу антитолстовских, а главное — для собственных наших нужд назрела потребность воспринимать толстовские идеи как таковые, во всем богатстве их действительного содержания.

Суть нашего сегодняшнего восприятия великого и сложного наследия Толстого можно было бы наглядно проиллюстрировать одним сравнением, на которое обратил особое внимание Ленин, конспектируя Гегеля.

«…Одно и то же нравственное изречение в устах юноши, хотя бы он понимал его совершенно правильно, лишено того значения и объема, которое оно имеет для ума умудренного жизнью зрелого мужа, выражающего в нем всю силу присущего ему содержания»,— пояснял Гегель (в разделе «Общее понятие логики» введения в «Науку логики») потребность подняться от абстрактно всеобщего ко «всеобщему, охватывающему собою также и богатство особенного». Выписав это пояснение в начальную, первую свою «тетрадку по философии», Ленин заметил на полях: «хорошее сравнение (материалистическое)» 22. Параллельно с «Наукой логики» он, как известно, обращался также к первой части гегелевской «Энциклопедии философских наук», так называемой «Малой логике», и, в частности, закончив конспект «Большой логики», выписал из «Энциклопедии» (уже в третью, последнюю «тетрадку» этой серии) еще одно соображение о таком всеобщем в «абсолютной идее», в которое «возвратились все определения, вся полнота положенного ею содержания» (заметив на полях конспекта по-французски: «tres bien» — «великолепно»), а затем опять-таки воспроизвел гегелевское пояснение этой мысли, по сути повторяющее то, которое понравилось ему прежде: «В этом отношении абсолютную идею можно сравнить со старцем, который произносит те же религиозные истины, что и ребенок, но для которого они имеют значение всей его жизни. Ребенок также понимает религиозное содержание, по оно имеет для него значение лишь как нечто такое, пне чего лежит еще целая жизнь и весь мир». Здесь Ленин снова отметил па полях своего конспекта: «Прекрасное сравнение!» — хотя при этом счел нужным добавить, что ссылка на религию в данном случае ни к чему: «вместо пошлой религии надо взять всякие абстрактные истины».

В непосредственном сочувственном отклике, какой дважды вызвало у Ленина это гегелевское по-житейски простое и мудрое наблюдение, весьма осязаемо выразилось то органическое единство целеустремленной, пытливой и проницательной мысли с чувством живой действительности, которое было свойственно Ленину всегда и в высшей степени, сказавшись, как мы знаем, и на его отношении к Толстому. «Мы вспоминали однажды с Владимиром Ильичей одно сравнение, приведенное где-то Л. Толстым: идет он и видит издали — сидит человек на корточках и машет как-то нелепо руками; он подумал — сумасшедший, подошел поближе, видит — человек нож о тротуар точит. Так бывает и с теоретическими спорами. Слушать со стороны: зря люди препираются, вникнуть в суть — дело касается самого существенного»,—писала Н. К. Крупская.

Кроме немаловажного для нас дополнительного свидетельства живого интереса Ленина к толстовской публицистике (о точившем нож мяснике Толстой рассказал в XII главе книги «Так что же нам делать?»), воспримем в этом воспоминании и тот существенный урок, которым привлек в данном случае Ленина попутный толстовский образ: конечно же, но только о теоретических спорах, но и о многом другом, в том числе и о самом Толстом, не возможно правильно судить «издали» и «со стороны». Пожалуй, нетрудно убедиться, что представления о «шуйце» и «деснице» Толстого, о «двух Толстых» или о Толстом «отсюда и досюда» имеют еще и такой смысл! Толстой издали, вчуже; ленинская точка зрения на Толстого, напротив, дает нам возможность приблизиться к нему настолько, чтобы понять, чем он был занят на самом-то деле.

Несомненно, к примеру, что «определенная, конкретно-историческая постановка вопроса» об основных чертах общественного строя, «укладывавшегося» на смену «переворотившимся» крепостническим порядкам, и даже всякая попытка выяснить себе эти черты, как замечал Ленин, отвергается Толстым, «так сказать, принципиально», воспринимается им как «нечто совершенно чуждое»: «Он рассуждает отвлеченно, он допускает только точку зрения «вечных» начал нравственности, вечных истин религии», считая необходимым и в политико-экономических выкладках, как об этом прямо заявлено в его трактате 1900 г. «Рабство нашего времени», исходить из «положения людей всего мира за все историческое время».

Но для Ленина столь же очевидна была вместе с тем еще и та суть подобных толстовских «нелепостей», вникнув в которую понимаешь, что в оценке Толстого неприемлем «обход тех конкретных вопросов демократии и социализма, которые Толстым поставлены» безбоязненно, открыто, беспощадно резко28. Это неотъемлемое общее свойство великого писателя, конечно, не могло не сказаться и в его позиции по отношению к политической экономии — более всего, в той критике, какой он подверг политэкономию буржуазную. Излагающие ее «туманные и неудобопонятные» книги, брошюры, лекции, пишет Толстой в «Рабстве нашего времени», «вполне достигают предназначенной цели: дают такое объяснение существующему порядку вещей, при котором одни люди могут спокойно не работать и пользоваться трудами других людей»; точно так же, утверждает он далее, правоведение видит свою цель в объяснении «того, что есть», ради его закрепления, хотя ни одно из существующих узаконений «не выражает воли всего народа».

Да, свои представления о «должном», о «воле всего народа», вообще о том, почему необходимо коренное изменение «существующего порядка вещей», Толстой был склонен аргументировать отвлеченно и даже в прямом противопоставлении научному детерминизму. Однако, критикуя эту откровенно антинаучную аргументацию, во-первых, нельзя не видеть, что она нацелена прежде всего против тех, как писал Ленин, «пустых, казенно-либеральных, избито-профессорских фраз», которыми буржуазная наука пыталась отделаться от «самых больных, самых проклятых вопросов» времени и «за которые так бичевал Толстой — и справедливо бичевал — буржуазную науку». Во-вторых же,— и это главное,— нельзя не заметить, что даже и в мистифицированной, антинаучной форме утверждения «вечных» моральных и религиозных истин Толстым ставятся здесь с позиций крестьянской революционности как раз вполне конкретные вопросы, продиктованные определенными экономическими и общественно-политическими условиями, действительно требующими, согласно знаменитому тезису Маркса, такой философии (и, соответственно, такой политэкономии или юриспруденции), которая своим объяснением мира ответила бы реальной необходимости его изменить.

Да, среди эпиграфов к

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск