Во всем богатстве

Современное представление о той или иной стороне наследия Толстого, предполагая охват и оценку всей «совокупности его взглядов, взятых как целое», требует ясного понимания взаимосвязи и взаимозависимости противоречивых, а подчас и полярных моментов, свойственных этому великому наследию, и, во-вторых, осознания неких его доминант, определяющих тенденцию его сегодняшнего живого возобновления и приумножения в той, по ленинскому слову, работе, какую ведут над ним для себя новые и новые поколения толстовских читателей, в особенности тех, чьим реальным достоянием сделала Толстого социалистическая революция.

Снова и снова обращаясь к ленинским статьям и высказываниям о Толстом как к ориентиру и высокому образцу подобной работы, стоит сегодня особо подчеркнуть в них — именно как исходное — единонаправленность задачи объективно верного и всестороннего постижения «всего Толстого» и интересов самовоспитания миллионных народных масс, призванных историей к революционному преобразованию действительности. В основе этой методологической позиции — сознание единства демократического движения с «памятью Толстого». Ленинское партийное истолкование толстовского наследия в ближайших интересах определенного его применения нацелено вместе с тем весьма далеко — именно на раскрытие жизненного содержания и пафоса этого наследия; одно здесь неотрывно от другого. «Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, в школе Толстого» Ленин раскрывает с позиции подлинного сочувствия и уважения к писателю, в противовес лицемерному, насквозь фальшивому «сочувствию» тех, кто на самом-то деле «ни в толстовского бога не верит, ни толстовской критике существующего строя не сочувствует», по лишь «примазывается к популярному имени, чтобы приумножить свой политический капиталец». Между тем действительное уважение к великому писателю несовместно с пиететом к «святейшему» синоду, науськивавшему на него черносотенцев, а позиция «горой за Толстого, горой против синода» ничего не стоит, если допускает сотрудничество с веховцами, тогда как «искренняя любовность к священной памяти» его требует на деле поддержки демократического подъема.

Только при помощи лжи, извращения, одностороннего преувеличения и возведения в абсолют слабостей за счет силы можно было «использовать противореволюционную сторону учения Толстого», истинное представление о котором немыслимо без осознания того, что выражает его разум, а не предрассудок, того, что принадлежит в нем будущему, а не прошлому. Таков непреходящий смысл ленинской защиты Толстого от «лицемеров и жуликов», создающих о Толстом легенду, делающих из него то, что им выгодно, в узкоклассовых интересах на свой манер используя его вопреки тому, чем он на самом деле был (и чем для нас остался) в истинном величии своем, а не в роли «идеолога мещанства» или «пророка, открывшего новые рецепты спасения человечества»,— роли несообразной с ним, несоизмеримо мизерной для него, ибо в ней Толстой — великий Толстой! — предстает… смешным.

Такой подход, разумеется, исключает то, что Ленин по справедливости резко назвал «холопством перед Толстым»,— это презрительное клеймо, пожалуй, тем убийственнее, что особо усилено разительным несоответствием, несочетаемостью понятия «холопство» с подлинным представлением о Толстом. Напротив, действительное преклонение перед толстовским величием требует ясного сознания того, что «Толстому ни «пассивизма», ни анархизма, ни народничества, ни религии спускать нельзя». Поступать иначе значило бы, по существу, не только уклоняться от необходимой борьбы с ними, но еще и освящать их великим авторитетом Толстого, неправомерно завышая тем самым их реальную ценность. С другой стороны, по отношению к Толстому это значило бы с подлинной его высоты опускать его до означенных «измов».

Один из поучительных примеров конструктивной практической работы над толстовским наследством дает ссылка на Толстого в ленинской статье 1902 г. «Признаки банкротства».

Говоря о попытках самодержавного государства представать при вспышках голода «в светлой роли заботливого кормильца им же обобранного народа», Ленин напоминал читателю относящееся к 1892 г. язвительное высказывание Толстого: «паразит собирается накормить то растение, соками которого оп питается» . Этим словам в статье «О голоде» соответствует: «Грудной ребенок хочет кормить свою кормилицу; паразит то растение, которым питается». В формальной неточности, с которой — видимо, по памяти — цитировал это место Ленин, сказалось, думается, нечто очень существенное в его отношении к Толстому, выраженное затем и в ряде прямых определений и формулировок.

Можно заметить, во-первых, что такого рода цитирование по памяти, десятилетие спустя передающее весьма близко к тексту смысл приводимых слов, притом еще и точно датируемых, как раз свидетельствует о прочности и свободе владения источником. Важно, во-вторых, что память живо сохранила и вовремя подсказала именно главное в том, что было некогда сказано Толстым. Ведь образ несмышленого младенца у него самого явно перекрывался гораздо более ярким сравнением, куда вернее передающим бессмысленность и фарисейство благотворительских затей; пожалуй, и более того: представление о грудном ребенке было в данном случае скорее неуместным — младенцу-то никак не безнравственно питаться молоком кормилицы, не говоря уж о том, что странно предполагать у него вдруг желание помочь ей в беде, в которой оп к тому же не мог быть повинен… Очевидна натянутость этого сравнения, и оно у Толстого как бы зачеркнуто, отменено другим, оттого и запоминающимся надолго и прочно.

В особенности же существенно для нас, в-третьих, что образ ребенка (все же в несколько видоизмененном виде развивавшийся в статье «О голоде» и дальше: дети, загнавшие лошадь и не понимающие, что в заботе о ней сперва надо с нее попросту слезть) привносил в трактовку темы совершенно противопоказанную ей снисходительность к виновникам беды и — это следует подчеркнуть более всего — противоречил сути и пафосу ее постановки и решения у самого Толстого, хоть и отвечал известной наивности высказанного им далее призыва к «пониманию» и добровольному отказу имущих от тунеядского способа существования за счет народа. Толстой, верно, и сам ощущал неосновательность этого образа, неизбежно предполагающего неведение того, что творят: «Ведь это детям можно воображать, что не лошадь их везет, а они сами едут посредством махания кнута, но нам-то, взрослым, можно, казалось бы, понять, откуда голод народа».

Публицистический образ этот — очевидная автореминисценция:  «Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения… во все это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит»,— читаем в части второй четвертого тома «Войны и мира», в конце гл. X, где повествуется о мероприятиях французского императора после вступления его войска в Москву. Эта вполне уместная и оттого запоминающаяся аналогия, возникшая в ряду других для полемичного иллюстрирования мысли о мнимости представления, будто один человек способен своевольно изменить закономерный ход народной истории, оказалась, однако, непригодной для данного случая, вступив в существенное противоречие с обострившимся толстовским пониманием необходимости в корне изменить сложившийся порядок жизни и стремлением решительно вмешаться в привычный ход вещей, разоблачить его внутреннюю противоречивость и всю ложность положения, в которое вольно или невольно попадает человек, закрывающий глаза на то, как его собственное существование соотносится с жизнью народа и его нуждами. Оттого-то «детская» аналогия эта и сохранила в статье «О голоде» лишь, так сказать, малый свой смысл апелляции к пониманию взрослыми людьми, что они далеко не дети; и это потребовало более сильного и точного образного сравнения, которое ответило бы позиции Толстого в целом верно и до конца.

Вот оно-то, это поистине замечательное сравнение

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск