Толстой и художественные искания зарубежных писателей ХХ века (часть 1)

В ранних иностранных откликах на книги Толстого нередко встречается слово «modern». Словом, звучащим почти одинаково на разных языках, писатели и критики обозначали прежде всего новизну, современность содержания этих книг. Но вместе с тем и новизну формы.
Толстой при жизни часто воспринимался за рубежом как художник, который идет вразрез с общепринятым, нарушает каноны. Иной раз именно пренебрежение Толстого к литературным условностям вызывало протест и давало критикам повод говорить о нем, как о гениальном варваре, который не знает законов ремесла. Но гораздо чаще Толстой покорял читателей именно этой новаторской, неканонической природой своего творчества. В сознании многих своих младших литературных современников и ближайших литературных потомков он был и остался не только великим писателем-мыслителем, моралистом, но и смелым мастером, открывшим перед искусством новые пути.
Не так давно, на пашей памяти, эта оценка была взята под сомнение. Пятидесятилетие со дня смерти Толстого вызвало к жизни спор о его художественном наследии. Некоторые видные литературные деятели модернистского толка выдвинули тезис: Толстой безнадежно старомоден, он принадлежит минувшему веку, у него сегодня нечему учиться. Обмен мнений, развернувшийся в этой связи (в частности, на страницах французского еженедельника «Леттр франсез» и на конференции памяти Толстого в Венеции), был в свое время широко освещен у нас, и можно сегодня к нему не возвращаться. Однако отголоски этого спора проскальзывают и в современной западной критике. Иной раз мы встречаем в зарубежной печати сделанные мимоходом иронические замечания но адресу «толстовской модели» романа, представляющей в наши дни будто бы своего рода литературный анахронизм.
Само собой разумеется, что искусство — и в частности, искусство прозы — не стоит па месте, а непрерывно развивается, видоизменяется. Поиски нового — закон художественного творчества. Даже самый гениальный мастер не может представлять собой незыблемый образец для потомков. Прав был Томас Манн, когда утверждал, что под влиянием Толстого можно создавать произведения, непохожие одно на другое, и непохожие прежде всего на то, что создано им самим.
Следовательно, речь идет сегодня отнюдь но о том, должны или не должны, могут или не могут современные писатели подражать Толстому: па путях подражания Настоящее искусство никогда не вырастало. но стоит задуматься над тем, в какой мере художественные открытия Толстого оказались продуктивными, плодотворными для литературы XX столетия, включая и творчество писателей наших дней.
Уместно при этом расширить круг тех произведений Толстого, о которых мы обычно говорим, демонстрируя его мировое значение.
Известны, и не раз цитировались, слова Генриха Манна из его книги «Обзор века»: «Октябрьская революция, как и всякая подлинная, глубокая революция,— осуществление того, что в течение столетия накоплялось в литературе». На следующей странице той же книги сказано: «В русских избах, зимними вечерами, при свете сальной свечи, крестьянин читал вслух другим крестьянам,— тысячами вечеров, в тысячах изб; но большей части это был тот единственный, кто самоучкой овладел искусством чтения, ведь в ту пору не каждого обучали. Он читал вслух, например, народные рассказы графа Толстого, который был знатным барином и писал, однако, именно то, что крестьянам необходимо было прочесть.
Крестьянин читал «Много ли человеку земли нужно». Там некто широким кругом обегает землю, которой он хочет завладеть. Правительство обещало людям столько земли, сколько можно обежать за один день. Человек охвачен безмерной жадностью, он бежит, его лицо вспыхивает и становится огненно-красным, оно бледнеет и становится белым, как снег, он бежит. Он задыхается, его сердце бешено бьется и вот-вот готово остановиться, он бежит, пока не падает. Он мертв, его тут же хоронят. Он был шести футов ростом. Шесть футов земли нужно человеку».
Генрих Манн замечает: «Вот здесь — истоки» (подразумевая, очевидно, истоки революции),— и продолжает:
«Это притча такой ударной силы, такой беспощадности, что ее мог бы придумать сам Иисус Христос, чтобы показать всю тщету собственности, и то, что ради пее не должна быть загублена человеческая жизнь. Еще и еще подобные сочинения — если есть народ, восприимчивый и способный прислушаться,— приводят в конечном счете к революции. Она и на самом деле была готова разразиться» 1.
Книгу «Обзор века» Генрих Мани писал в эмиграции. Рассказ «Много ли человеку земли нужно» изложен здесь явно но памяти, с большими неточностями. Этот рассказ, прочитанный, быть может, очень давно, запал в душу немецкому писателю и вспомнился, когда он, уже на исходе второй мировой войны, хотел заново осмыслить историю и культуру страны, нанесшей смертельный удар фашизму. Генриха Мапна, давнего яростного врага буржуазии, мещанства, рассказ Толстого поразил не только «ударной силой» осуждения собственности, но и неожиданной формой. Поразил сам факт, что граф Толстой нашел здесь художественный язык, убедительный и доступный для миллионов людей — самых необразованных.
Отметим тут же любопытное совпадение. Рассказ «Много ли человеку земли нужно» произвел сильное впечатление на другого прославленного писателя XX в.— па Джеймса Джойса.
Известно, что Джойс высоко ценил Толстого, называл его «великолепным писателем», знал, конечно, и его романы, и публицистические статьи, которые появлялись в английской печати. Примечателен его единственный (насколько нам известно) конкретный отзыв о произведениях Толстого — в письме к дочери от 27 апреля 1935 г.: «Надеюсь, что ты получила тома Толстого. На мой взгляд, «Много ли человеку земли нужно» — величайший рассказ (the greatest story) во всей мировой литературе. Мне очень поправился тагокс «Хозяин и работник», хотя там и есть доля пропаганды». Эта последняя оговорка характерна. Если Генрих Манн увидел в народных рассказах Толстого высокий образец социальной действенности искусства, даже некую взрывчатую силу,— Джойса в них привлекла, видимо, сама их художественная оригинальность. Причем привлекли,— возможно, но контрасту — именно то стилевые принципы (простота, общедоступность, лаконизм), от которых был крайне далек он сам. Исследовательница Джойса Е. Гепиева обращает внимание на то, что писатель высоко оценил рассказ «Много ли человеку земли нужно» именно тогда, когда закончил «Поминки но Финнегану» — «роман-шифр, шедевр литературной эксцентрики»; этим отзывом о Толстом «Джойс признал свое художественное поражение».
Мы тщетно стали бы искать в новейшей зарубежной литературе следы прямой преемственной связи с народными рассказами Толстого. В громадном художественном «хозяйстве» писателя эти поучительные истории в народно-сказочной манере — далеко не главное. Известно, что в них сказались (местами даже сильно) противоречия в мировоззрении их автора. Однако здесь как бы кристаллизовались, проявились в наиболее чистом виде некоторые важные черты творчества Толстого, которые совпали с последующим направлением поисков ряда западных писателей нашего столетия.
Толстой задолго до перелома обращался к фольклорным мотивам, к глубинным резервам народной речи, пословицам, поговоркам, песням. Но в ранних переводах произведений Толстого, в особенности «Войны и мира» (переводах, как правило, малоудачных, художественно неадекватных), эти особенности его повествовательного стиля неизбежно стирались и не могли быть замечены иностранными читателями. В народных рассказах, со всем, что в них есть сильного и слабого, фольклорная стихия — уже не просто сопутствующий стилевой признак, она входит в самую суть сюжетов и языка.
На Западе в XIX в. темы и формы народного творчества издавна считались прерогативой романтиков,— реалисты, как правило, ими пренебрегали. Рассказы Толстого заставили задуматься над тем, насколько плодотворной может быть народно-сказочная сюжетика и образность, сочетающаяся с реалиями будничной жизни, для постановки важных, коренных вопросов бытия. Над этим задумался, в частности, Ромен Роллан. В его книге «Жизнь Толстого» о народных рассказах говорится подробно и с восхищением

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск