Толстой и художественные искания зарубежных писателей ХХ века (часть 2)

бессознательное, и в подсознательное, дает развернутую стенограмму скрытых мыслей, чувствований, ощущений человека. Немало нового в этом плане внесли не только мастера-реалисты, но и Пруст, Джойс (при всей субъективистской односторонности Их видения мира). Однако уже много раз говорилось и необходимо здесь повторить: но меньшей мере несправедливо приписывать Джойсу и Прусту те открытия, приоритет которых принадлежит Толстому. Вникая в неслышную внутреннюю речь героев современного романа, в поток сознания, раскрывающий их тайное тайных, мы не можем забывать, что у истоков больших психологических открытий новейшей литературы стоит Толстой с его «диалектикой души».
Художественная проза нашего столетия нередко взаимодействует с философией — более явно и осознанно, чем это делалось в прежние времена. Она несет в себе обобщенные размышления о центральных проблемах бытия. Философская ориентация писателей, их острая нравственная озабоченность выражается, в частности, и в том, что они вносят в сюжеты своих произведений элемент иносказания и поучения: к современным романам-притчам, повестям-притчам творческий опыт Толстого имеет, как мы уже видели, довольно близкое касательство.
Но тут важно и другое. В свое время Флобер, читая «Войну и мир», восхищаясь силой Толстого как живописца и психолога («quel peintre et quel psychologueb), в то же время возмущался тем, что русский романист не только рассказывает, но и «философствует»: авторские размышления или, как мы бы сказали сегодня, элемент эссе в романе казались Флоберу чем-то недопустимым и чуть ли не антихудожественным. Сегодня мы смотрим на дело иначе. Даже в XIX в. разве не философствовали в романе — еще до Толстого — и Бальзак, и Гоголь, и Гюго? Век двадцатый, богатый драматическими событиями, затрагивающими судьбы всего человечества, властно побуждает мастеров прозы размышлять, делиться с читателями своими размышлениями, даже и в ущерб цельности сюжета и темпу повествования. Авторская эссеистика — органически необходимая часть многих знаменитых романов XX в.: тут можно вспомнить и Анатоля Франса, и Ромена Роллана, и Томаса Манна, и Германа Гессе. К философскому эссе, к размышлению в романе тяготеют и наши современники, например Алехо Карпентьер или Лайош Мештархази; стихия беспокойной критической мысли, творящей нравственный суд над национальным прошлым, над собственным прошлым, присутствует и определяет философски-публицистические «вторжения» в романах видных прозаиков ГДР — Макса Вальтера Шульца, Германа Канта, Кристы Вольф.
В современном романе и повести изображение вымышленных лиц и событий нередко включает в себя подлинные документы — военные, исторические, политические, мемуарные. В тяготении к документальности по-своему сказывается познавательная энергия реалистической литературы наших дней, стремление писателей воспроизвести факты прошлого или настоящего со всей точностью. Однако и в этой конкретной области Толстой был предшественником современных прозаиков.
В самом деле, Толстой в последние годы жизни часто обращался в своей публицистике к подлинным, невыдуманным фактам жизни. Например, первые страницы трактата «Так что же нам делать?», где описана но личным впечатлениям нищета московских ночлежек,— образец очерковой прозы, пронзительной но своей силе. Однако Толстой до последних дней не переставал быть художником; его дневник за 1910 год заключает в себе замыслы новых произведений, новых образов. «Нет конца этим чувствуемым мною типам»,— писал он меньше чем за полгода до смерти (58, 72). Документ может быть использован, конечно, и там, где присутствует или даже преобладает художественный вымысел. «Хаджи-Мурат» не был бы гениальным произведением, если бы представлял простой пересказ исторических фактов. С другой стороны, Толстой задолго до «Хаджи-Мурата», в «Войне и мире», щедро включил в художественное повествование приказы и письма Наполеона, фрагменты воинских диспозиций; весь этот материал, найденный в исторических источниках, сочетается у него с исключительно искусной стилизацией документов эпохи. Например, письмо Багратиона Аракчееву, необычайно выразительное но тону, содержащее горькие жалобы на нерешительность Барклая де Толли, написано самим Толстым, о чем многие читатели и не подозревают. ‘
Современная литература знает множество произведений, построенных на документальной основе,— чаще всего это книги биографического или автобиографического жанра. Но она знает и произведения, где документ, настоящий или стилизованный, «работает» именно как составная часть художественного повествования: он привлекает внимание читателей не только фактическим своим содержанием, но и тем, что но стилю выделяется из контекста. В романе Г. Бёлля «Групповой портрет с дамой» цитируются трескучие сочинения молодого нацистского вояки; автор намеренно оставляет нас в неведении относительно того, взяты ли эти цитаты из прессы Третьей империи или представляют собой пародию. В том же романе приводятся на нескольких страницах подлинные документы, пространные выдержки из официальных распоряжений и протоколов, свидетельствующие о зверском обращении гитлеровских властей с советскими военнопленными. Понятно, насколько эти страницы усиливают антифашистское звучание романа.
Разумеется, нет смысла искать следы заимствования у Толстого, подражания ему в любом современном романе или повести, основанных на реальных фактах, включающих документальные тексты. Но мы и тут убеждаемся: уже у Толстого можно нередко найти открытия, находки, новые приемы письма, которые, на поверхностный взгляд, всецело принадлежат литературе нашего времени.
В повествовательной прозе XX в. немало произведений, где параллельно развертывается несколько самостоятельных сюжетных линий, слабо связанных или вовсе не связанных между собой: персонажи тут скреплены не столько личными отношениями, знакомствами, встречами, сколько внутренней соотнесенностью их судеб, общностью тех проблем, которые эти судьбы несут в себе. К таким способам строения сюжета прибегают романисты очень различного склада — от Фолкнера до Анны Зегерс.
В романе венесуэльского прозаика Мигеля Отеро Сильвы «Когда хочется плакать, не плачу» три главных героя вовсе не встречаются, живут в разных слоях общества, умирают, так друг друга и не узнав; однако параллелизм их жизненных путей очевиден для читателя и наталкивает на размышления о сложных проблемах современной молодежи. Романы, построенные подобным образом, в наши дни никого не поражают, не кажутся чем-то непривычным. И тут стоит вспомнить, как «Анна Каренина» смутила в свое время многих критиков нетрадиционным строением — тем, что линия Анны и линия Левина почти до конца повествования обособлены одна от другой. «Новаторство Толстого расценивалось как отклонение от нормы» . Сегодня очевидно, насколько продуктивным оказалось это новаторство даже и в том, что касается отдельных приемов построения романического сюжета.
Вчитываясь в Толстого вновь и вновь, мы убеждаемся, что и такой, казалось бы, исключительно современный, характерный именно для прозы нашего века способ повествования, как изображение одних- и тех иго людей или событий глазами разных лиц, применялся Толстым — за много десятилетий, например, до Фолкнера. Вспомним, Анна Каренина в первых главах романа показана такою, какою ее видят брат, Вронский, Кити, дети Облонских. Личность Анны, се женское и человеческое обаяние, ее душевная незаурядность и избыток жизненных сил — все это раскрывается через взаимодействие, сопоставление различных восприятий и оценок. В «Войне и мире» особый эффект рельефности, стереоскопичности военных сцен основан на том, что различные участки поля битвы и поле битвы в целом представлены так, как их видят разные действующие лица. Напомним и о том, что встреча Наташи с князем Андреем в Мытищах показана дважды: сначала так, как ее переживает Наташа, потом — более Детально, более развернуто — так, как переживает эту встречу князь Андрей.
Неверно, кстати сказать, и довольно обычное в западной критике представление о Толстом как о художнике, который обязательно изображал события в их хронологически прямой, «линейной» последовательности: всем памятны главы «Воскресения», где в обстоятельной ретроспекции раскрывается история Катюши, и рассказ Хаджи-Мурата о его детстве и юности, и рассказ Карла Ивановича о себе в «Отрочестве». Структура повествовательного времени в произведениях Толстого, вообще говоря, далеко не так элементарно проста, как это иногда себе представляют. И романисты XX в. могли и в этом плане найти у него опору для своих поисков.
Андре Моруа, горячий почитатель Толстого, в 1960 г. писал о нем: «Мы уже находим у него все, что в наши дни объявляют новшеством». Моруа ссылается тут на то, что у Толстого можно найти и «чувство отчужденности] одиночества», и «душевную тревогу», и повышенное внимание к подсознательному, к таинственным движениям души . Да, у Толстого можно найти все это, но еще и многое другое, что очень существенно для литературы XX в.
Дело не в конкретных находках в области повествовательного искусства, сюжетостроения, дело даже и не в отдельных новых у Толстого способах психологического анализа. Толстой сделал столь важный шаг

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск