Толстой и художественные искания зарубежных писателей ХХ века (часть 2)

Совсем недавно у французских критиков-марксистов возник повод к тому, чтобы задуматься над жизнеспособностью художественных традиций Толстого. Во Франции вышел объемистый том сочинений Анны Зегерс, включающий роман «Мертвые остаются молодыми». Этот известный антифашистский роман, художественное исследование судеб Германии в XX в., вышел впервые в оригинале тридцать лет назад, но актуальность его содержания никем не подвергается сомнению. Автор вступительной статьи к французскому изданию Клод Прево и критики, откликнувшиеся на выход книги, Андре Вюрмсер и Жан-Пьер Леонардини заинтересовались сопоставлением романа «Мертвые остаются молодыми» с «Войной и миром». К. Прево в своей вступительной статье цитирует давние строки из критического очерка Анны Зегерс о Толстом: «Тот, кто пытается проникнуть в произведения Толстого,— пусть хоть на отдельных страницах,— тот проникает, руководимый художником, в самую суть людей, какое бы место эти люди ни занимали в жизни народа, какова бы ни была их классовая принадлежность, профессия, их родные места; Толстой обнажает пружины их поступков, которые должен знать тот, кто хочет в собственной стране воздействовать на людей.
Мы стоим перед произведением Толстого как перед второй действительностью, проясненной силой гения, <— она кажется нам более понятной, чем действительность, окружающая нас, потому что она как бы очищена от мелочей, от всего второстепенного, от того, что почти затемняет для нас в повседневной жизни людей и события».
Вот здесь К. Прево видит то, что сближает Анну Зегерс с Толстым, то, что она унаследовала от него. И в самом деле: писательница сумела в пределах одного большого повествования охватить Жизнь нации в ее целостности, в развитии и противоборстве ее движущих сил. Проникая в суть человеческих характеров и поступков, она проникает и в суть общественных отношений. Именно так удалось ей дать глубокий художественный анализ фашизма, обнажить его исторические, классовые корни — наперекор тем мифам, которыми окружено это явление в буржуазном обывательском сознании.
К. Прово попутно замечает, что романы широкого масштаба, написанные в «трудном жанре большой политической и исторической фрески» есть и в литературе последних десятилетий: в наше время, как правило, с этим жанром могут справиться лишь писатели, вооруженные передовым мировоззрением. Прево называет «Страстную поделю» Арагона, «Живые и мертвые» К. Симонова, «Век просвещения» А. Карпентьера, «Сто лет одиночества» Г. Гарсиа Маркеса.
Автор «Ста лет одиночества» занимает особое место в этом ряду — его творчество уходит корнями в латиноамериканский фольклор, в Рабле и Сервантеса. Что же касается К. Симонова, Л. Арагона, А. Карпентьера, то каждый из них с вниманием читал Толстого, размышлял над ним, высказывался о нем, воспринял в той или иной степени его художественный опыт. В частности — в области большой эпической формы. Тот трудный жанр, который К. Прево назвал «исторической и политической фреской», а советское литературоведение обычно называет романом-эпопеей, получил широкое распространение в художественной прозе XX в. И особенно — в литературе революционной, социалистической. Достаточно назвать «Тихий Дон», «Хождение но мукам», а в зарубежных литературах — трилогию М. Пуймановой, «Хвалу и славу» Я. Ивашкевича.
Жанровое своеобразие «Войны и мира» — вопрос непростой для исследователей уже потому, что сам Толстой с присущей ему прямотой отказался причислить свое крупнейшее произведение к какому-либо из существующих жанров. Свою статью-послесловие он назвал: «Несколько слов но поводу книги «Война и мир» (заметим: «книги»!). Стоит напомнить известные строки из этой статьи: «Что такое Война и Мир? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. Война и Мир есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в какой это выразилось» (16, 7). Известно вместе с тем, что Толстой сам в личных беседах сравнивал «Войну и мир» с «Илиадой». Термин «эпос», «эпопея» напрашивался сам собой. Тургенев в письме к Людвигу Пичу от 10 ноября 1881 г. (написанном по-немецки) утверждал, что «Война и мир» — «великолепнейший современный эпос» («das grossartigsto moderne Epos»). Подобное же определение — совершенно независимо от Тургенева — много раз давал «Войне и миру» Ромен Роллан. «Война и мир» остается для меня образцом современной эпопеи» ,— писал он в 1935 г.
Вместе с тем вовсе отвлечься от романной природы «Войны и мира» тоже нельзя; от древней эпопеи повествование Толстого принципиально отличается своей аналитической, реалистической природой, конкретностью исследования характеров и обстоятельств, бескомпромиссной критичностью, а главное тем, что своей проблематикой роман обращен к живой современности, к острым, не решенным вопросам русской жизни того времени, когда он был написан.
Попытки «вывести» роман-эпопею Толстого из древнего эпоса, минуя реалистическую романную традицию, иногда делаются, но они неосновательны. В «Войне и мире» получился своего рода сплав народно-эпической широты, поэтичности, цельности с богатым опытом социально-психологического романа XIX в., русского и западноевропейского. Новаторская, глубоко демократическая природа этого произведения заключена не только в народной героике, но и в остроте нравственной, социальной мысли. И неудивительно, что новый жанр, созданный Толстым, приобрел в XX в. особую притягательную силу для писателей, которым хотелось понять жизнь отдельных людей в контексте больших исторических сдвигов, а закономерности истории — через судьбы, думы, переживания отдельных людей. После Толстого роман, где действие всецело замыкается в рамки «частной жизни», стал уже явлением эстетически устаревшим. Толстой оказал влияние на развитие мировой литературы и тем, что создал первый образец романа-эпопеи, и тем, что раздвинул рамки художественной прозы, взятой в целом.
Словом, Толстой завещал мировой литературе не какие-то конкретные приемы письма, а скорее — общие творческие принципы, которые могут применяться и применяются очень по-разному. Художественные открытия Толстого по-своему восприняли, по-своему постарались продолжить и лаконичный Хемингуэй, и многословный Фолкнер. Томас Манн и Ромен Роллан резко несхожи не только но способам письма; в течение долгих лет они и в идейном плане были очень далеки друг от друга,— и все же они оба преемственно связаны с автором «Войны и мира», и оба не раз говорили об этом.
Общая тенденция литературы XX в.— возрастающее разнообразие художественных форм и стилей. Оно особенно явственно сказывается в области романа (или повести, или романа-эпопеи). Ведь роман, как верно заметил М. Бахтин, строится «в зоне контакта с незавершенным событием современности», это жанр «становящийся и еще неготовый», «вечно ищущий, вечно исследующий самого себя и пересматривающий все свои сложившиеся формы». Современное состояние художественной прозы (и прежде всего прозы реалистической, социально содержательной, стремящейся исследовать мир наших дней, ориентироваться в нем) подтверждает эти положения. Мы читаем книги писателей разных стран, посвященные острым проблемам нашего времени, и убеждаемся, что у каждого романа своя структурная формула, свои, подчас очень неожиданные, особенности стиля, языка. По-разному сочетается в них авторское повествование — с рассказом, воспоминанием, свидетельством одного (или нескольких) персонажей. По-разному сочетаются достоверное воспроизведение действительности и художественная условность, символика, гротеск. По-разному трактуется повествовательное время, иной раз пересекаются, совмещаются разные временные плоскости. Многие современные романы обладают коренными признаками реализма, одушевлены энергией социального исследования, строятся как взаимодействие типичных характеров и обстоятельств — ив то же время отклоняются от жизнеподобия. (Никак нельзя свести к жизнеподобию ни социально-философский роман Алеко Карпентьера «Превратности метода», ни повесть-притчу Анны Зегерс «Каменный век», ни том более — новые лирические романы Арагона «Гибель всерьез», «Бланш, или Забвение», «Театр/Роман».) Значит ли это, что современная проза, даже прогрессивная, далеко отошла от Толстого? Думается, что не значит.
Представление о Толстом как «ясновидце плоти», как о художнике, сила которого прежде всего в умении передать зримый, материальный облик людей и предметов, возникло еще в начале века с легкой руки Мережковского; оно отчасти сохраняется в западной критике, но оно глубоко неверно. Художническому глазу Толстого было доступно не только то, что открыто обычному зрению, но и то, что скрыто от него. И сколь бы ни был Толстой чуток к линиям, краскам, звукам, запахам реального мира, важнее всего для него было то, что происходит в душе человеческой. Он был убежден, что художник обязан открыть, понять, объяснить людям «невидимое, неощущаемое, непонятное прежде» (30, 447).
Литература XX в. усовершенствовала, довела до необычайной чувствительности инструментарий психологического анализа; она стремится проникнуть и нередко с успехом проникает и в

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск