Толстой и трилогия Владимира Минача “Поколение” (часть 1)

социалистической литературы межвоенного и послевоенного периода. Но немалое значение имел и инонациональный опыт, в том числе опыт Толстого.
Различие между подлинным искусством и ремесленничеством Минач видит, в частности, и в отношении художников к традициям. «Ни один поэт, ни один творец не имеет полного значения сам но себе. Оценить его значение — значит оценить его отношение к прошлым поэтам»,— цитирует он Элиота в своем эссе «Парадоксы искусства» 10, Источник силы искусства, силы реализма
Минач усматривает, в частности, в его «наследственности», в преемственности: «Все, что было поистине великого в искусстве, стоит в наследственном ряду… Шекспир немыслим без английского театра, Толстой — без русской и французской реалистической школы…».
Участвуя своим творчеством в борьбе за словацкое реалистическое искусство, за его высокую идейность и эстетическое совершенство, Минач призывает писателей, особенно молодых, снова и снова учиться у Толстого. «Я убежден,— пишет он,— что нынешние молодые отвергают не реализм, а искаженное его толкование. Молодое поколение писателей не исследовало вновь само явление, то есть реализм, оно только перевернуло стекла <...> Кто из молодых знает ныне подлинного Толстого? Я не собираюсь контрабандой протаскивать Толстого и современный мир — он существует в нем» (разрядка моя.—Р. Ф.).
Для Минача традиция, отечественная и интернациональная,— не буквальный образец, не нечто узкое или механическое, а процесс усвоения, полный «напряжения, отрицания, возмещений и уступок, симпатий и неприязни», «отливов и приливов». «Традицию,— подчеркивает словацкий писатель,— нельзя разложить но полочкам, нельзя отмерять порциями; она пробивает себе дорогу вопреки запретам, вопреки даже воле художника».
Словацкий писатель понимает, что подлинное освоение традиций — процесс сугубо творческий. Истинный художник не может довольствоваться достигнутым, так как смысл творчества — «в непрестанном движении». «Я говорю о поисках как о жизненном принципе,— поясняет художник,— как о постоянном стремлении превзойти себя». Стиль, но его словам,— «это вопрос не техники, а видения, это образ мыслей, это вопрос личности». Близкие мысли высказывал и Толстой. «Во всяком художественном произведении,— говорил он,— важнее, ценнее и всего убедительнее для читателя собственное отношение к жизни автора и все то в произведении, что написано на это отношение <...> Цельность художественного произведения заключается не в единстве замысла, не в обработке действующих лиц и т. п., а в ясности и определенности того отношения самого автора к жизни, которое пропитывает все произведение».
Минач отнюдь не подражает Толстому. Он — самобытный художник, со своим неповторимым обликом. И в то же время дух Толстого как составная часть большой реалистической традиции ощутим в его творчестве. Особенно это относится к эпопее «Поколение».
В предисловии к русскому изданию «Поколения» Владимир Минач пишет: «Я не ставил себе целью описывать недавние исторические события: скорее меня интересовало то, как отражается движение истории на людях <...> Мне кажется, что даже в прошлом честолюбие литературы (я говорю о литературе реалистической, и в первую очередь о прозе) заключалось прежде всего в том, чтобы вскрыть связь менаду событиями и сознанием человека, между причиной и следствием, и что социалистическая проза тоже должна обладать подобным честолюбием и исследовать эту связь, а не описывать случаи, что она должна не просто отображать мир, но пытаться уяснить его суть и тем самым способствовать его изменению».
Уже но этому высказыванию Минача можно судить о направлении, в котором шло творческое освоение традиций, в том числе опыта Толстого, разумеется, в аспекте тех задач, которые решала на этом этапе словацкая литература. Прежде всего бросаются в глаза черты родственности творческого мышления и метода обоих романистов, для которых познание жизни во всем ее бесконечном движении и многообразии осуществляется через раскрытие взаимосвязи человека и общества, субъективного и объективного.
«Я не собирался описывать исторические события, но и не думал превращать историю всего лишь в какой-то более и менее достойный фон, на котором разыгрываются некие психологические шарады,— говорится в предисловии.— События истории не кулисы: они сама реальность, затрагивающая жизнь людей. А те пять лет, в рамках которых действуют герои моей трилогии, до отказа заполнены событиями: фашизм, война, восстание, партизанская борьба; освобождение, победа революции. Такие события не только затрагивают жизнь людей — они переворачивает все: и общественный строй, и материальные ценности, и человеческие души. Они до основания изменили и нашу жизнь и привели ее от нищих, сонных, позорных, полных религиозного мракобесия времен на порог современного мира, к социализму» (5).
Не напоминают ли эти события, эта эпоха «превращения» буржуазной Словакии в социалистическую, конечно в самых общих своих чертах, то время, когда создавались романы Толстого, когда, выражаясь словами Герцена, происходила «расчистка человеческого сознания», духовное раскрепощение русского общества, почувствовавшего приближение революции. Время, которое Толстой устами своего героя Константина Левина охарактеризует: «когда все это переворотилось и только укладывается».
«Переворотилось и только укладывается». В этом суть содержания всех трех романов Минача, объединенных темой потерянной и возвращенной родины, темой обретения социалистического будущего словацким пародом и интеллигенцией, прошедшей через преодоление идейного кризиса, идеологии национал шовинизма и клерикализма. Иными словами, толстовская традиция пересекается с творчеством Минача там, где речь идет об аналитическом охватом действительности, о раскрытии социального, психологического, нравственного и философского содержания эпохи, изображении органической слитности судеб народа и индивидуумов.
В отличие от «Войны и мира», в отличие от романа «Мертвые не поют» Рудольфа Жника, создававшегося одновременно с третьим томом трилогии Минача, в пей отсутствует изображение военных событий. Зато в ней есть тот же «толстовский анализ влияния войны на частную жизнь», «толстовский принцип проверки качеств человека и целого общества в дни военного испытания», который восприняла от Толстого вся мировая литература XX столетия, когда она касается темы войны и мира.
В «Войне и мире» Толстой обращается к событиям Отечественной войны 1812 года как времени наивысшего духовного подъема в жизни русского народа, пережившего в годину испытаний взлет исторического и национального самосознания. В известном смысле в истории словацкого народа в качестве параллели можно рассматривать Словацкое национальное восстание, на гребне постоянно ширящегося всенародного интереса к которому в Словакии 60—70-х годов кристаллизуется особая тема — тема Восстания.
Л. Новомеский в статье «Антифашизм — имя твое человечность!», анализируя причины Восстания, одну из них видит «в нравственных категориях, в чувстве права и справедливости, в недрах души оскорбляемого и унижаемого человека, в нашем (т. е. словацком.— Р. Ф.) варианте — еще и в русофильстве словаков, в их традиционном чувстве славянского содружества». Словаки были той нацией, которой фашизм даровал «жизненное пространство», но, как пишет Новомеский, до той поры, «пока и этому народу он Не уготовил бы судьбу других «неполноценных» славянских наций». Но словацкий народ не захотел воспользоваться этим даром немецкого нацизма. «Силой оружия, силой Восстания и буквально смел с лица земли «свое» национальное государство и включился в антифашистскую борьбу европейских народов». В этом смысле толстовская традиция раскрытия исторически эпохального события в жизни нации, освещения его демократической и гуманистической сущности обогащается в трилогии «Поколение» рассмотрением его в свете идей интернационализма, что является общей чертой многих национальных литератур, в том числе и словацкой, о войне против нацизма.
Пьер Безухов, наблюдая за военными событиями под Бородином, приходит к мысли, подводящей итог всей его прежней жизни: «Самое трудное<...> состоит в том, чтобы уметь соединить в душе своей значение всего… Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли — вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо» А поскольку Минач тоже воссоздает судьбы многих и многих героев в сопряжении с национальным, народным, историческим контекстом эпохи и ее динамикой, то и его трилогия «Поколение» оказывается необычайно широкой в своем эпическом размахе и осмыслении бытия, в проникновении в психологию общества, вбирающей исследование сложного и текучего единства «войны» и «мира», текучести частной жизни человеческой души. Но словацкий писатель представляет уже иную эпоху, иной этап развития художественного сознания и познания мира.
Опираясь на научное знание законов общественного развития, на открытую социалистической литературой социально-классовую детерминированность характеров, Минач создает произведение в духе своего времени.

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск