Толстой и трилогия Владимира Минача “Поколение” (часть 2)

В трилогии «Поколение» вскрываются национальные и классовые корни Словацкого национального восстания, которое изображается как начало борьбы народа за свое социалистическое завтра.
Этим обусловлена и внутренняя динамика эпопеи. От книги к книге усиливается в пей та линия, которая у Толстого восходит к Бородинскому сражению, линия утверждения главенствующей роли народных масс в истории. Миначу близка народно-патриотическая героика «Войны и мира». Но у него, но мере развития событий, она приобретает характер социально-политической борьбы словацкого народа («Для Янко Крапа время ожидания уже прошло; он стал частицей того движения, которое подготавливало перемену. Иногда, в минуты горделивого упоения, ему казалось, что он был зачинателем этого движения, его источником, и тогда он был уверен, что делает историю. Это было заблуждением: движение совпадало с его волей, но происходило не но его воле. Оно являлось совокупностью многих воль, которые, возможно, не были такими осознанными, как воля Янко Крапа, но для конечного результата были одинаково важными» — 267).
С линией поднимающегося на восстание народа в трилогии «Поколение» связано раскрытие процесса слияния с ним представителей лучшей части словацкой интеллигенции, создание образов коммунистов, участников и руководителей партизанского движения, переросшего в восстание.
Утверждая главенствующую роль народных масс в исторических событиях, Толстой показывает, как от соприкосновения с этой большой силой — «общей жизнью» — приобретает иное значение все личное. «Всем народом навалиться хотят» — эти слова раненого солдата вскрывают для Пьера Бозухова истинный — народный, национальный — смысл как Бородинского сражения, так и всей войны в целом. Бородинское сражение вносит поправку и в ход мыслей князя Болконского, который начинает думать, как «думает Тимохин и вся армия».
От соприкосновения с «общим делом», с народом нравственно очищаются, «приходят в себя», возвращаются в свое «время и пространство» — и это главный психологический лейтмотив «Поколения» — многие герои Минача. Причем, как и в «Войне и мире», словацкий романист показывает слияние лучшей части словацкой интеллигенции с народным движением как явление, отвечающее ходу истории, под давлением которой происходит размежевание, поляризация сил, зреет сопротивление фашизму, а в дальнейшем — всему, что связано с уходящим, буржуазным строем.
Эпическим временем определяется истинность или ложность споров о свободе и необходимости, которым, подобно персонажам Толстого, много душевных сил отдают и герои трилогии «Поколение».
В постижении одним из главных героев «Поколения» Мареком Угриным, того, как сочетается частное и общее, личное и народное, национально- и социально-историческое, есть многое от Достоевского и Толстого. Но именно в освобождении от одиночества, которым болеют герои Достоевского, и толстовской теории непротивления злу заключена сила Марека Угрина.
Он познает истину жизни ценою долгого и мучительного пути к людям, коллективу. В изображении этого пути обнаруживается авторское стремление следовать суровой правде действительности, раскрыть ее во всех противоречиях и контрастах. Иными словами, Минач наследует толстовский метод пластически осязаемого воспроизведения нравственных переживаний и кризисов. Как и у Толстого, у словацкого романиста нравственные противоречия и искания но преимуществу связываются с позитивным их разрешением. В конце третьей книги читатель находит Марека Угрина обретшим, наконец, свое «я», сознательно отданное на службу народу, то самое «я», в котором гармонически сливается его личное счастье и счастье нации, приступившей к созиданию нового, социалистического строя.
Как и роману «Война и мир», трилогии «Поколение» свойственна критическая направленность. Разумеется, у Минача это уже критика иного качества, связанная с мировоззрением писателя-коммуниста.
Толстой открывает свой роман «Война и мир» картиной вечера в салоне фрейлины Аппы Павловны Шерер, на котором собрана вся элита Петербурга, в канун военных событий, когда Россия в союзе с Австрией объявляет войну Франции.
Роман-эпопея «Поколение» начинается с описания вечера, на котором присутствуют представители интеллигенции, богатых кругов словацкого общества: «Шел ноябрь тысяча девятьсот сорок третьего года, и за единственным окошком мансарды тоскливо вздыхал и шумел Горский парк. Люди в комнате были молоды и ни во что не верили. Они знали и о том, что веселье их убого и обманчиво. Им казалось, что они знают все и о себе и о мире, и это все было таково, что лучше не думать и забыться» (9).
Ужо в этом начальном абзаце, в содержании и композиции первой книги трилогии — «Время долгого ожидания», своим композиционным строем особенно близкой первым двум томам «Войны и мира», присутствует глубокая социальная критика, стремление писателя добраться до истоков трагических событий, оставивших след в душе народа и каждого отдельного человека. Это то же соизмерение его души с общим потоком национальной истории, то же разоблачение общества, в котором процветает эгоизм, лицемерие, сословная изоляция, измены и предательства. Но там, где у Толстого — ирония, скрытая в сказанных с намеком фразах, в жестах, усмешках, многозначительных взглядах, у Минача — символ, метафора, берущая жизнь в сгустке, обобщенно. Ведь речь идет о разоблачении фашизма. Таков символический смысл кутежа, который изображается в начале трилогии, этого «пира во время чумы», когда Минач представлял читателю поочередно каждого из участников этого пира (подобно тому как Толстой-художник вводит одного за другим своих героев в гостиную Анны Павловны Шерер): «На мгновение они ощутили, что безумие мира ворвалось в эту комнату, что оно затопило ее всю до отказа, и вот уже нет ничего. Кроме страшного безумия. И надо маршировать, и топать, и реветь, пробиваться сквозь густые потоки крови, хлынувшие сюда, в мансарду, со всех фронтов, со всех морей и рек, с земли и воздуха. А потом они обессилели» (10). Минач лепит в первой книге трилогии общую картину «обезумевшего мира», слагающуюся из индивидуально-человеческого и исторически-обобщенного. Нетрудно отыскать типологически общие черты в художественных принципах создания характеров в «Войне и мире» и трилогии «Поколение». Прежде всего это диалектика, «текучесть характера», в данном случае проявляющаяся во взаимодействии эпически-народного и индивидуального. При этом эпическое начало определяет «непрерывную пульсацию внутренней жизни» как «самостоятельный, спонтанный самодвижущийся процесс» Внутреннее развитие Пьера Безухова, например, связано с обретением общенародного, общечеловеческого чувства, с разрушением внутреннего ощущения сословной изоляции. Так и у Минача диалектика души Марека Угрина представляет собой зеркало «большой» диалектики, движима теми процессами, духовными, идеологическими, нравственными, которые переживала словацкая интеллигенция середины и конца 40-х годов. Как в образах Пьера Безухова и Андрея Болконского, в образе Марека Угрина тоже заложено философско-интеллектуальное начало, «психология» времени, в которое происходит перелом в его сознании, определяющийся уже сознательной революционной борьбой словацкого народа.
В «Войне и мире» «раскрывается не только неустроенность мира, не только ложность индивидуалистических принципов и идеалов, но и возрождение личности»,— подчеркивает М. Б. Храпченко. Идея возрождения личности, концептуальная для «Войны и мира», характерна и для трилогии Минача. Она получает воплощение не только в образе Марека Угрина, но и в образах Эмы Буриановой, капитана Лабуды, Олины Феркодич, в какой-то мере в образе профессора Маркеха. В развитии этих образов находит аналогию толстовская мысль об обновлении личности и жизни посредством сближения с народом. Но роман Минача полемичен но отношению к другой мысли Толстого — мысли «о нравственном совершенствовании человека как средстве устранения социального зла, мысли, ясно сказавшейся в изображении жизненных исканий Андрея Болконского». Особенно в книгах «Время долгого ожидания» и «Живые и мертвые» словацкий прозаик развенчивает любые попытки героев сохранить свое человеческое лицо, достоинство и порядочность путем бегства в иллюзорную «крепость одиночества», путем ухода в своего рода внутреннюю эмиграцию (этой темой книга Минача в известном смысле близка роману «потерянного поколения», хотя решение се совершенно иное). Отсюда иная концепция образа интеллигента. Возрождение личности в героях Минача происходит через нравственное потрясение. Через потрясающей глубины страх перед тем, что принес с собой фашизм, к пим возвращается очистительная способность сбросить с себя оковы одиночества и пассивной созерцательности.
Определяя задачи современного искусства, Минач главную из них видит в борьбе за «человека всестороннего, мудрого и свободного», «за ренессанс человека во всей его цельности». Это уже сознание нового человека и нового искусства. В этом человеке должно соединиться все лучшее, что заключено в народном, национальном характере. Подобно Толстому («Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха… графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой?..»), Минач всматривается в своих героев,

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск