Толстой и проблемы японского романа 70-х годов 20-го века (часть1)

Прошло без малого столетие с тех пор, как в 1886 г. вышел первый перевод произведений Л. Толстого на японский язык — главы из романа «Война и мир», названного по-японски: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе». Перевод, выполненный Мори Таем, воспитанным в традициях старой литературы, целиком выдержан в цветистом стиле японской риторики.
С той поры сменилось несколько поколений японских литературоведов, другой стала и сама литература. После буржуазной революции 1868 г. Япония решительно покончила с многовековым затворничеством и широко распахнула двери для проникновения культур зарубежных стран.
В эти годы европейская литература широким потоком хлынула в Японию. И уже к концу первого десятилетия XX в. на японский язык были переведены почти все произведения выдающихся ее представителей. Но судьбы этих книг в Японии были различны, они складывались в зависимости от постоянно меняющихся эстетических потребностей самой японской литературы.
Если в 80-х годах прошлого столетия японцы зачитывались произведениями Эдварда Литтона и Бенджамина Дизраэли, в начале века — Эмилем Золя, а в 10-х годах — стихами Уолта Уитмена, то для сегодняшнего японца творчество этих писателей представляет уже преимущественно историко-литературный интерес.
Однако, как отмечает Оота Сабуро, видный исследователь-компаративист, никакие капризы меняющихся литературных вкусов и потребностей не смогли повлиять на устойчивый интерес японских читателей к Толстому.
В 1960 г., выступая на страницах специального номера журнала «Бунгаку» («Литература»), посвященного проблеме: «Зарубежная литература в современной Японии», Оота Сабуро, перечисляя имена иностранных авторов, имеющих своих постоянных читателей в Японии, первым называет Л. Толстого, за ним идут Достоевский, Тургенев, Р. Роллан, Мопассан и др. Их влияние на японскую культуру XX в. настолько велико, что, но мнению Оота Сабуро, этих писателей можно было бы скорее назвать японскими, нежели иностранными. «Несмотря на непрерывную смену поколений,— пишет он,— произведения указанных писателей уже более полувека находят в Японии своих постоянных читателей. Они стали незаменимой духовной пищей для японцев <...> Настало время для всестороннего изучения роли и места их творчества в истории нашей литературы».
Об отношении к Толстому японских писателей написано немало и в японской толстовиане, и в работах советских исследователей. Главное внимание при этом уделялось личным контактам и несколько меньше — роли русского писателя в развитии японской литературы и общественной мысли начала века и первых двух десятилетий.
Что же касается значения творчества Толстого для японской литературы наших дней, то оно пока еще не стало предметом специального исследования. А между тем сегодня вокруг художественного наследия русского писателя ведутся острые идейно-эстетические споры. Расхождения в оценках и характеристиках творчества Толстого отражают сложность и противоречивость современного литературного процесса в Японии, протекающего в борьбе между реализмом и различными течениями модернизма.
Вместе с тем эти споры касались и актуальных проблем соотношения традиционного художественного мышления с поэтикой реалистического искусства (в том числе и романов Толстого), имеющих важное значение для осмысления перспектив развития современной японской литературы. Каковы особенности восприятия творчества Толстого в Японии послевоенных лет? Какова роль традиции Толстого в японском романе сегодня. Именно в этом аспекте прежде всего и интересует нас современное значение художественного наследия Толстого в Японии.

1
Роман Толстого «Война и мир» оказался в числе первых книг, изданных в Японии после войны (июль 1946 г.), когда в стране едва появились признаки возрождения книжноиздательского дела. Уже в декабре 1946 г. начало выходить 23-томное собрание сочинений Толстого в переводе Ёнэкава Macao. Среди европейских классиков он был единственным, кто удостоился такого внимания со стороны японских издателей и читателей.
Что же побудило японских литераторов обратиться к «Войне и миру» в эти первые послевоенные месяцы, когда страна еще пребывала в состоянии оцепенения, опустошенная военной катастрофой?
Конечно, для всех читателей, во всех странах Востока и Запада, как отметила Анна Зегерс, роман «Война и мир» представляет неотъемлемую часть общей всемирной культуры. Сходную мысль высказывает и японский переводчик и исследователь русской литературы Нобори Сёму: «Величие Толстого не ограничивается временем и пространством. Он представляет не одну эпоху, не одно только общество, а множество эпох и обществ». Но, помимо этого признания всемирного авторитета русского писателя на восприятие толстовской эпопеи в послевоенной Японии, свой особый отпечаток наложил горький опыт военных лет. «Во время войны японские писатели Масамунэ Хакутё и Сига Наоя, вынужденные молчать, нашли духовное пристанище, погрузившись в смысл «Войны и мира» <...> В этом романе очень много поучительного для нас. Но особенно близко нам толстовское безоговорочное, категорическое отрицание войны»,— писал Иванами Дзюньити в своей книге, посвященной роману Толстого «Война и мир».
В разгар тихоокеанской войны Хонда Сюго пишет монографический труд о «Войне и мире». Ему глубоко импонирует толстовское отношение к войне как «противному человеческому разуму и всей человеческой природе событию». В эту работу Хонда, но его собственному признанию, вложил всю свою ненависть к империалистической войне, все свое отвращение к милитаристскому лозунгу создания «сферы сопроцветания Азии под эгидой японской империи».
Но «Война и мир» не только обличительная антивоенная книга. В ней поставлены и кардинальные философские проблемы человеческого бытия. С романом Толстого Хонда связывает поиски возрождения человека, опустошенного войной, в нем он находит и пути к собственному возрождению. «Каждая строка моей книги о «Войне и мире»,— пишет Хонда,— должна была говорить о поражении личности, натолкнувшейся на стену реальной действительности, о поисках ее возрождения. Таково мое прочтение Бородинского сражения. В нем я видел борьбу между свободой и необходимостью»
Не в проповеди фатальной предопределенности судьбы видит Хонда смысл толстовской эпопеи. Он указывает, что объективный смысл романа находится в противоречии с теорией исторического фатализма. Так, например, Кутузов, отдающий приказ отступать без боя, вопреки ожиданиям властей и населения города, полностью сознает свою ответственность перед страной. Судьбы истории неотделимы от воли тех, которые участвуют в историческом творчестве. «Толстой говорит,— читаем у Хонда,— что война 1812 года была неизбежной. И в то же время считает, что она «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Что это означает? Если подходить к неизбежности только как к неизбежности, тогда ведь не стоит говорить о простом и страшном смысле событий. Когда писатель возомнит, что ему известно все: и законы противоречий, и алогичность истории,— тогда, быть может, он напишет холодное, рассудочное историческое сочинение, вроде «Династы» Томаса Харди, но не «Воину и мир». Толстой пишет: «Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека». Признавая, что причины явлений недоступны человеку, Толстой в то же время упорно стремится к их разгадке. С одной стороны, примирение с судьбой и подчинение ей, а с другой — желание объяснить историю. Борьба этих двух начал и движет роман «Война и мир».
В основе такого прочтения «Войны и мира» лежит, несомненно, нелегкий опыт японской интеллигенции, пронесшей веру в жизнь через все ужасы военных лет. В книге о Толстом Хонда как бы вступает в полемику с теми японскими интеллигентами, которые перед лицом гигантской военной машины с ее разрушительной силой впадают в мистику, перестают верить в собственные силы, считая, что над человеком властвует некая роковая, жестокая необходимость и он ничтожен и беспомощен перед этой безликой силой. Вот почему Хонда

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск