Толстой и Фолкнер (часть 2)

Среди этических ценностей, которым Фолкнер придавал особо важное значение, главное место занимают стойкость, выдержка, способность выстоять в любых условиях, сохранить лучшие человеческие качества в самых бесчеловечно тяжелых и унизительных обстоятельствах.
Эта тема — характерно фолкнеровская, неоспоримо ему принадлежащая, ни от кого не; заимствованная. Обычно писатель выдвигает па первый план те ценности, которые считает наиболее ваншыми.
Для Достоевского такой основополагающей моральной ценностью была способность к состраданию. «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всею человечества» ,— писал он, наделяя таких своих героев, как князь Мышкин или Алеша Карамазов, в первую очередь именно этим качеством. Не случайно всю этическую систему Достоевского называют иногда «религией сострадания» (равно как, впрочем, и «религией страдания», поскольку первое невозможно без второго).
Толстой строил здание своей этики на принципе самосовершенствования: «Зачем нужно <…> то, чтобы мы совершенствовались, я не знаю и не могу знать. Могу только догадываться, что это нужно для того, чтобы было осуществлено наибольшее благо как отдельных личностей, так и совокупностей их <…> Ио если я не знаю зачем, я несомненно знаю, что в этом закон и цель нашей жизни» (55, 93-94).
Особенности этической системы Фолкнера в значительной степени порождены условиями XX в.: тем, что начиная с первой мировой войны человечеству пришлось пережить такие неслыханные бедствия, пройти через такие испытания, которые потребовали от людей прежде всего способности выстоять, продержаться, не дать сломить себя. Эти качества и стали доминирующими в этике Фолкнера.
Он, однако, всегда подчеркивал (в том числе и в своей нобелевской речи), что под «стойкостью» он имеет в виду не просто способность выжить, а нечто большее. Способность выжить нередко демонстрируют и его отрицательные персонажи: лавочник Джейсон Компсон, фанатик Хайнс, хищники из клана Сноупсов. И наоборот, проявляют, казалось бы, слабость, добровольно уходят из жизни такие герои, как получивший прозвище «рыцаря Галаада» Квентин Комнсон, бесстрашный до дерзости пилот Баярд Сарторис, наделенная богоподобной красотой Юла Уорнер. Братья Джейсон и Квентин Компсоны в «Шуме и ярости» изображаются автором как антиподы, противопоставляются друг другу «по всем линиям». Одна из этих линий такая: лавочник уцелел, рыцарь погиб.
Проблема для Фолкнера состояла, следовательно, не в том, чтобы человек сохранил себя как биологическую особь, а в том, чтобы он сохранил в себе Человека. Поэтому Фолкнер прославлял не просто борьбу за жизнь, а борьбу за жизнь достойную. Так, он признал победителями, «выстоявшими» и «восторжествовавшими», и француза-архитектора, совершившего неудачный побег из дома, где его держали на положении слуги («Авессалом, Авессалом!»), и негра, восставшего против варварского обычая индейского племени («Красные листья»). Хотя оба героя не ушли от погони, сам их порыв к свободе уже служит для автора залогом бессмертия человеческого духа.
Этические миры Толстого и Фолкнера при всем своеобразии каждого из них порой пересекаются. Так, можно сказать, что «Хаджи-Мурат» — это повесть о герое, который держался до конца и выстоял, несмотря на свою гибель, так как доказал неистребимость желания человека быть свободным. Еще один рассказ о герое, преодолевающем немыслимые трудности, чтобы вырваться на волю,— «Кавказский пленник». Этот мотив звучит и в рассказе, написанном совсем на другую тему: «После бала». Здесь почти ничего не рассказывается о татарине, которого гонят сквозь строй, но о том, за что его наказывают, автор считает нужным сообщить: «за побег». Для Толстого он не только жертва тупой жестокости государственной машины, но и человек, вызывающий к себе особенное сочувствие тем мужеством, которое он должен был проявить, совершая свое «преступление».
Фолкнер, проводя своих героев через тяжелейшие испытания, до предела сгущает атмосферу, «нагромождает ужасы», как иногда говорят. Он ставит человека в исключительные, крайние, «пограничные» ситуации. Толстому, в общем, чуждо это стремление выходить за пределы обычного человеческого опыта. Однако это не значит, что Толстой не чувствовал трагической стороны жизни. Представление о нем как об эпически невозмутимом повествователе является крайне односторонним. В «Анне Карениной», «Воскресении», «Смерти Ивана Ильича», «Крейцоровой сонате», «Отце Сергии» и многих других его произведениях в центр ставится трагическая ситуация. «Власть тьмы» долгое время находилась под запретом, так как цензоры сочли, что пьеса, сюжетные элементы которой включают отравление, клятвопреступление и убийство, может оказать на зрителей деморализующее воздействие
Фолкнера часто обвиняли в «культе жестокости», так как- насилие и преступление нередко можно встретить на страницах его книг””. Писатель, однако, утверждал, что он всегда придерживался принципа: «никогда не изображать зло ради самого зла». «Бывает время,— писал он,— когда человеку необходимо напомнить о зле, чтобы он мог От него избавиться» . В отличие от писателей модернистского направления, считающих, что «зло» в человеческом обществе представляет собой неустранимое явление, коренящееся в свойствах самой природы человека, Фолкнер не раз заявлял о своей вере в прогресс, в возможность совершенствования не только форм общественной жизни, но и самого человека. Связывая это убеждение с задачами искусства, он писал: «Художник должен не просто «изображать» человека,— он должен внушить ему уверенность в том, что человек может стать лучше».

Сопоставляя этические воззрения Толстого и Фолкнера, нельзя не сказать несколько слов об их отношении к войне.
Переворот, совершенный Толстым в способе изображения войны в литературе, состоял не просто в том, что он одним из первых начал показывать войну с ее будничной стороны, а в том, что он стал изображать войну сразу на всех уровнях, на которых ее можно увидеть и осмыслить: с точки зрения солдата, который знает только свой участок боя, но зато видит его так хорошо, как никто другой; с точки зрения командования, осуществляющего общий стратегический замысел; с точки зрения историка, оценивающего значение той или иной войны в цепи всех других исторических событий; с точки зрения философа, пытающегося ответить на извечно встающие перед человечеством вопросы: откуда берутся Наполеоны и Чингис-ханы? Почему миллионы людей идут за ними? Как сделать, чтобы этого не было? и т. д. В результате синтеза всех этих точек зрения родился толстовский метод изображения войны, который оказал влияние практически на всех писателей XX в., обращавшихся к военной теме.
В творчестве Фолкнера война напоминает о себе постоянно: он писал и о Гражданской войне в США, и о первой мировой войне, и о второй (о второй, правда, очень немного, так же как и о войне в Испании). Его книги проникнуты антимилитаристским пафосом, который он разделял со всеми писателями «потерянного поколения», по, в отличие от Хемингуэя, которому ближе других военных тем Толстого стала тема «Человек на войне», Фолкнеру наиболее созвучной оказалась тема «Война и человечество».
В романе «Притча» он пытается решить эту проблему, пользуясь традиционной христианской символикой. В «Притче» рассказывается, как Иисус Христос, принявший облик простого капрала, вторично является на землю в годы первой мировой войны, чтобы остановить кровопролитие, но высшие военачальники, как и девятнадцать веков назад, отправляют его на казнь.
Смысл аллегории Фолкнер разъяснил следующим образом: «Христос приходил дважды, его дважды распяли, и, может быть, теперь у пас остался еще только один шанс» . Фолкнер обвиняет тех, кто ведет и развязывает войны, в том, что они отдают па распятие Христа, запрещавшего убийство. В то же время он считает, что человечество в силах предотвратить грядущую катастрофу, хотя возможность, которая у него осталась, может оказаться последней. В таком подходе к проблемам войны и мира, при котором гуманистическая тенденция стремится опереться на авторитет евангелия, нетрудно уловить перекличку с известными положениями Толстого, с присущими им сильными и слабыми сторонами. Не случайно Фолкнер, работая над «Притчей», вспоминал Толстого: делясь своими планами, он писал, что надеется создать американскую «Войну и мир».
В заключение попытаемся наметить точки соприкосновения творчества Толстого и Фолкнера в плане эстетическом. Что Толстой мог дать Фолкнеру как художнику XX в.?
Первое, на что хотелось бы обратить внимание,— это неизменная приверженность Фолкнера к таким категориям традиционного романа, как персонаж, герой, характер. Мы видим эту приверженность везде: и в «Шуме и ярости», и в «Авессаломе», и в «Диких пальмах», и в «Особняке», и в «Похитителях».
В XX в. в западной литературе получила широкое распространение теория «исчезновения характера», В книге «Характер и роман» английского исследователя У. Харви две заключительные главы, посвященные современному роману, так и называются; «Отход от характера» и «Атака на характер» . В модернистской литературе героя заменяет либо «маска» (как в поэзии Э. Паунда), либо обобщенная «психическая субстанция» (как в произведениях Н. Саррот), либо такое действующее лицо, о котором сам автор способен сказать: «Убей меня бог, если я знаю, кто это» (Беккет), и т. д.

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск