Толстой и Фолкнер (часть 1)

Толстой почувствовал это раньше других. В его дневниках появляются тревожные записи. «Думал: поразительно ограбление земли у нас в Херсонской, Самарской губернии и др. <…> Или в Чикаго выставка и обезлесение, омерщвление земли. И все это нам поправит наука искусственным дождем, производимым электричеством. Ужасно! Истребят 98% и восстановят 2» (52, 78). Другая запись: «Разрушаем миллионы цветков, чтобы воздвигать дворцы, театры с электрическим освещением, а один цвет репья дороже тысяч дворцов» (54, 32).
Все помнят, как начинается «Воскресение»: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц…» (32, 3) и т. д. Слова Толстого звучат исключительно злободневно, так как он поднимает проблему широкого исторического диапазона, относящуюся не к одному-двум десятилетиям, а встающую перед человечеством то в одной, то в другой форме на протяжении нескольких веков.
У Фолкнера один из его рассказов — «Когда наступает ночь» — открывается картиной, настроение которой созвучно началу толстовского романа: здесь тоже хлопотливая возня людей, занятых благоустройством своего городка, предстает как зловещий процесс вытеснения живого мертвым. «Теперь понедельник в Джефферсоне ничем не отличается от прочих дней недели. Улицы теперь вымощены, и телефонные и электрические компании все больше вырубают тенистые деревья — дубы, акации, клены и вязы,— чтобы на их месте поставить железные столбы с гроздьями вспухших призрачных, бескровных виноградин» .
Безобразные железные столбы на месте вырубленных деревьев — это один из самых характерных для Фолкнера образов, в котором выражено все его отношение к «прогрессу», покупаемому ценой невосполнимых потерь и утрат. В его повести «Медведь» в равной степени переданы азарт охоты, радость сопричастности человека таинственной жизни леса и ощущение огромной потери: ведь убивая гигантского медведя но прозвищу Старый Бен, люди убивают что-то в самих себе.
В рассказе «Осень в дельте» постаревший Айзек Маккаслин подводит горестный итог: «Земля, которую человек осушил за два поколения, оголил и обезводил.., И чего же удивляться,— думал он,— что загубленные леса, которые я когда-то знал, не взывают о возмездии?
Люди, истребившие их, сами навлекают на свою голову заслуженную кару»
Итак, мы видим, что между Толстым и Фолкнером существовали некоторые черты сходства в подходе к ряду проблем социально-исторического характера. Остановимся теперь на том, что сближало их в других отношениях: этическом и эстетическом.
Еще Чернышевский выделил как отличительный признак таланта молодого Толстого присущую ему «чистоту нравственного чувства». Все, что Толстой написал после тех ранних произведений, на которых основывал свое суждение Чернышевский, подтвердило справедливость мысли критика. Этический пафос пронизывает все творчество Толстого от первой до последней строчки.
«Этическая ориентация» свойственна далеко но всем писателям. (Ость немало художников, очень талантливых, широко известных, внесших неоспоримый вклад в литературу, которые, однако же, но проявляли сколько-нибудь значительного интереса к нравственной проблематике. Их книги — это «учебники жизни», и прекрасные учебники, но можно ли, например, «Карьеру Ругопов» Золя или «Милого друга» Мопассана назвать также и «учебниками добра»? В какой-то степени, вероятно, можно, поскольку «большая литература:» всегда оказывает то или иное воспитательное воздействие, но все-таки вряд ли кто-нибудь станет утверждать, что нравственные проблемы стоят у названных авторов па первом плане. Что те касается Толстого, то но любому из его произведений, от «Войны и мира» до «Ассирийского царя Асархадона», можно но просто «изучать жизнь» — но ним можно учиться жить.
Некоторые писатели XX в. подвергли этический пафос Толстого самому решительному осуждению. С их точки зрения, Толстой душил в себе художника, и если все-таки не задушил до конца, то лишь потому, что художник в нем был очень силен. Эту точку зрения высказал, например, английский писатель Д. Г. Лоуренс, заметивший: «Жалкая назидательная цель, которую ставил перед собой Толстой, все же не могла загубить его романов» 20.
Фолкпер никогда не смог бы сказать ничего подобного, потому что он сам, как и Толстой, был «этически ориентированным» художником, это было заложено в самой природе его таланта. Один из американских критиков справедливо назвал его «традиционным моралистом в лучшем смысле этого слова» . Сам Фолкнер дал себе как писателю такую автохарактеристику: «Я всегда писал о чести, правде, жалости, сострадании, о способности стойко держаться в горе, под ударами невзгод и несправедливостей, держаться снова и снова, писал о людях, которые жили так не потому, что это сулило им награду, а ради самого добра, не только потому, что эти качества прекрасны сами но себе, но для того, чтобы жить в ладу с самими собой, а когда придет час, то мирно, в ладу с самими собой умереть» .
По Фолкнеру, этический пафос никогда еще не был так необходим искусству, как в наше время, потому что XX век поставил западный мир перед угрозой морального вырождения.
«Все наши проблемы,— писал он,— сводятся к тому, чтобы спасти человечество от выхолащивания души, спасти индивидуальность от обезличивания, пока еще не поздно, пока животное, называемое человеком, еще не утратило своей человечности. И кому же спасать в людях человечность, как не писателю, поэту, художнику, ибо кому как не ему следует более всего страшиться ее утраты,— ведь человечность в людях — это кровь, питающая художника» .
Однажды Фолкнеру был задан вопрос: почему среди его персонажей попадаются «выродки», подобные Лупоглазому из «Святилища»? Писатель, не задумываясь, признал, что ставит перед собой в таких случаях «назидательную» цель: «Я должен говорить людям о плохом, чтобы они достаточно разозлились или устыдились — и могли исправить его» .
В романе «Шум и ярость» есть сцена, где описывается, как героиня романа Кэдди пытается тайком встретиться со своей маленькой дочерью, которую у нее отобрали (этот эпизод вызывает в памяти сцену свидания с сыном Анны Карениной). Разъясняя смысл эпизода, Фолкнер сказал: «О таких вещах пишешь не для того, чтобы выжимать слезы; об этом пишешь как о проявлении несправедливости в отношениях между людьми. Люди всегда будут несправедливы друг к другу, и все-таки всегда должен найтись кто-нибудь, мужчина или женщина, кто способен на сострадание при виде этой несправедливости, и на ненависть к этой несправедливости, и на то, чтоб, не побоявшись общего неодобрения, встать и сказать: «Это гнусно, это отвратительно, я никогда не примирюсь с этим».
Мы убеждаемся, таким образом, что представление Фолкнераоб этической миссии художника в какой-то мере сродни толстовскому: художник не должен бояться или стыдиться выступать в роли «учителя добра».

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск