Толстой и Фолкнер (часть 1)

высокое положение в официальной иерархии своего штата), так и о людях, населяющих Французову Балку, которые вызывали у него самую искреннюю симпатию, подобно тому как дли Толстого равно открытой книгой были Нехлюдовы и Иртеньевы, с одной стороны, и Поликушки, Платоны Каратаевы и Митричи — с другой. но Фолкнеру, Сарторисы и Компсоны были обречены, несмотря на то что многие из них обладали и мужеством, и высокими понятиями о чести, ибо над ними тяготело проклятие рабовладения и своей гибелью они расплачивались за историческую вину предшествующих поколений. Выжить и ВЫСТОЯТЬ, НЕ ПОСТУПИВШИСЬ при этом человечностью и благородством, должны были не они, а такие, как старая негритянка Дилси: в ней автор представил традиционно народный идеал добра, правды и справедливости. Именно в народной стихии черпал Фолкнер, подобно Толстому, уверенность в неискоренимости высоких идеалов, убежденность в том, что «человек восторжествует». Дилси значила для него очень многое; с его точки зрения, это был один из главных образов и в романе «Шум и ярость», ; ем его творчестве. Он говорил: «Дилси — одна из моих любимых героинь: смелая, мужественная, великодушная, нежная и честная. Она гораздо смелее, честнее и великодушнее, чем я» На Дилси Фолкнер сослался и тогда, когда студенты Вирджинского университета в беседе с ним выразили сомнение: соответствует ли впечатление, оставляемое романом «Шум и ярость», пафосу фолкнеровской речи в Стокгольме? Ведь Компсоны все до единого погибают — либо физически, либо (что еще хуже) духовно. «Верно,— ответил на это писатель,— но все же в этой семье была Дилси, которая стала для них всем, на которой все держалось; и она не ждала никакой награды для себя…» .
Дилси воспринималась Фолкнером как нравственный эталон. Он идеализировал старую, неграмотную, коверкающую слова негритянку, сделав ее воплощением самой совести. Это не означает, что он приписал ей несуществующие достоинства, просто он ярко осветил в ней то, что и на самом деле в ней было, что он считал главным, оставив без внимания второстепенное и мелкое, что тоже могло существовать, но не играло в его глазах сколько-нибудь важной роли. Это можно, не допуская, конечно, отождествления, сравнить с тем, как Толстой идеализировал своих народных персонажей, например старого Акима («Власть тьмы»). В такой идеализации проявляется прежде всего глубокое сочувствие писателя народу, его демократизм, противостоящий проповеди кастового и расового превосходства. Есть здесь, однако, и другое: стремление отыскать в отмирающем патриархальном укладе твердую точку опоры для сопротивления надвигающемуся капитализму — с его бесчеловечностью, холодным практицизмом, поклонением выгоде.
Черты социальной общности нередко оказываются важнее национальных различий. В данном случае сходными причинами объясняется то, почему Толстой отдал дань идеализации уходящего в прошлое патриархального быта, а Фолкнер — так называемому «южному мифу», легенде о золотом веке, существовавшем будто бы на Юге до Гражданской войны.
Фолкнер, однако, сам же и развенчивал «южный миф», несмотря на все свое пристрастие к прошлому, где не было места буржуазным дельцам типа Сноупса. Как Толстой не мог считать дореформенную Россию примером для России пореформенной, так и Фолкнер, при всем своем неприятии нового, капиталистического уклада, не мог оправдать и старого, рабовладельческого.
В представлении Фолкнера, здание южного общества с самого начала возводилось на двух ложных основах: захвате индейских земель и порабощении негров. И то и другое было в его глазах преступлением против природы и человека, и преступление это не могло остаться безнаказанным. Если задать вопрос: какая социальная реальность стоит за «падением дома Компсонов»? — то ответ напрашивается сам собой: оно — символ исторического возмездия, обрушившегося на головы южных плантаторов, все существование которых держалось на социальной несправедливости в ее наиболее диких и уродливых проявлениях. Лично Компсоны, может быть, ни в чем не виноваты: но но их приказаниям сжигали и забивали насмерть негров на плантациях. Но они расплачиваются не за себя, а за весь свой класс, и в этом их трагедии. Эту трагедию сами герои, а отчасти и автор воспринимают в мистифицированном виде, как проклятие судьбы. В сущности же, речь идет о гибели класса, отягощенного бременем вины и уходящего с исторической арены. Этот класс знавал когда-то лучшие времена и выдвигал из своей среды достойных людей, подобных полковнику Сарторису или генералу Компсону. Дети же пх и внуки измельчали и выродились.
Толстого всю жизнь, а особенно в поздние годы мучительно волновал вопрос о безнравственности системы привилегий, предоставляемых одному классу людей за счет другого, о незаконности владения частной собственностью и прежде всего землей. Об этом думают такие его герои, как Левин и Нехлюдов, которые, вопреки полученному воспитанию и давлению среды, приходят к осознанию вины перед народом и необходимости ее искупления.
Этот образ мыслей оказался не чужд и одному из обитателей Округа Йокнапатофа, а именно Айзеку Маккаслину. Это центральная фигура книги «Сойди, Моисей». Маккаслин отказывается от владения доставшейся ему но наследству плантацией, так как право частной собственности на землю противоречит, но его мнению, понятиям о справедливости. Земля, как он считает, создана «не для того, чтобы кто-то захватил ее для себя и своего потомства… а чтобы человек берег ее в безымянной общине братства». Земля ничья, земля общая, землю нельзя покупать и продавать; «человек, который купил ее, не купил ничего»,— думает Маккаслин. Он хочет искупить «давнюю несправедливость и позор хотя бы своим отказом и отречением от земли, и от несправедливости, и от позора, пусть даже он и не мог покончить с несправедливостью и смыть позор» . Покинув дом и расставшись с женой, недовольной его действиями, Маккаслин начинает новую жизнь — жизнь простого плотника. Сближение со старым охотником Сэмом Фазерсом, наполовину индейцем, наполовину негром, усвоение его простой и наивной мудрости позволяет Маккаслину испытать чувство духовного обновления. В его словах «Сэм Фазерс освободил меня» звучит благодарность старому товарищу и удовлетворение при мысли о том, что выбор был сделан правильно.
Таким образом, Маккаслин поступает, сам того не ведая, в духе учения Толстого. Знал ли об этом создавший его автор? Маккаслин приходит к своему решению непосредственно, как если бы сделав для себя чрезвычайной важности открытие, и точно так же, словно делая открытие, пишет о нем Фолкнер. Не исключено, однако, что это открытие было исподволь подготовлено, помимо других возможных предпосылок, также и чтением Толстого.
Нужно сказать, что этические воззрения Толстого, при всей их противоречивости, были в свое время с большим интересом приняты в Соединенных Штатах. Огромное впечатление они произвели, например, на Хоуэллса, утверждавшего, что знакомство с этикой русского писателя перевернуло все его взгляды па жизнь. «Самая сочувственная мне страна» (87, 4),— говорил об Америке Толстой, имея в виду, что оттуда к нему приходило множество откликов, выражавших заинтересованность его учением. Искания передовой интеллигенции Соединенных Штатов и России часто шли в одном направлении. Этим объясняется и широкий общественный резонанс, вызванный в Америке идеями русского писателя, и появление аналогичных мотивов в творчестве Фолкнера,
В 1955 г., спустя много лет после выхода книги «Сойди, Моисей», Фолкнер подверг критике позицию своего героя. Когда бравшая у него интервью журналистка сказала, что из всех фолкнеровских персонажей наибольшую симпатию у нее вызывает Айзек Маккаслин, писатель возразил: «Я думаю, что человек должен не просто отстраняться, а делать нечто большее. Он должен наступать, вместо того чтобы удаляться от мира» Таким образом, Фолкнер в поисках наиболее действенной жизненной программы для своего героя прошел как через один из этапов через этический принцип «неучастия во зло», пропагандировавшийся Толстым. Впоследствии, когда этот этап перестал удовлетворять его, Фолкнер перешел к следующему: признанию необходимости не только «не участвовать во зле», но и активно искоренять его.
Сам Фазерс, помогающий Айзеку Маккаслину найти правильный путь в жизни, напоминает своей языческой слитностью с природой толстовского дядю Ерошку. «В жилах Сэма Фазерса текло то же самое, что и у оленя» — пишет Фолкнер. Сэм живет в согласии с древним инстинктом, заложенным в нем природой, поэтому ему доступно то простое безыскусственное счастье, которое уже недостижимо для людей, подчиняющихся условностям общества, а не естественному закону жизни.
Во времена Толстого промышленный прогресс еще не создал такой угрозы для окружающей среды, как в наше время, поэтому и в «Казаках», и в «Войне и мире» (сцена охоты), а в «Анне Карениной» (покос) природа еще изображается как неподвластная человеку стихия, прекрасная и безмятежная, Однако уже к концу прошлого столетия равновесие в системе «человек — природа» было нарушено: человек сделался сильнее.

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск