Прус и Толстой, и Пруст о Толстом (часть 1)

В литературоведении (в частности, в сравнительном литературоведении) есть область неторопливо созревающих тем. Для обращения к ним необходима известная временная дистанция, благоприятствующая обретению в достаточной мере объективного взгляда на сложные, своеобычные литературные явления, которые в момент своего почти всегда неожиданного возникновения вызывают у современников чувство растерянности и озадаченности. Здесь, как правило, начинается довольно болезненный процесс адаптации, классификации явления, когда приходят ученики, подражатели, продолжатели, которые порою еще более все запутывают, невольно или намеренно, когда критику бросает то в жар неумеренных восторгов, то в холод полного отчуждения.
Марсель Пруст проходил через такой болезненный этап главным образом после своей смерти, не имея, естественно, возможности выразить к нему свое отношение. Этот этап затянулся на несколько десятилетий. Затянулись и споры, с ним связанные.
Пруст оказался между двух огней. Для приверженцев литературного авангарда, которые первоначально находили в нем своего предшественника, он был слишком «старомодным» романистом; для последователей устоявшихся традиций реалистического романа прошлого века — слишком «новаторским». Исследования последних лет, предпринятые как во Франции так и у нас (работы Л. Г. Андреева и Б. Л. Сучкова), значительно изменили положение; «определилось яснее и то новое, что внесла она (т. е. прустовская эпопея.— В. Е.) в искусство, и отчетливее обозначилось ее генетическое родство с реалистическим европейским психологическим и правоописательным романом второй половины XIX века». Именно это обстоятельство дает возможность обратиться к теме «Пруст и Толстой», к анализу прустовского отношения к Толстому.
Что связывает Пруста с Толстым? В чем их принципиальное различие?
Решение этих назревших, актуальных вопросов (которые уже не раз выдвигались в современном литературоведении ) может пролить дополнительный свет на связь толстовского наследия с литературным процессом нашего века.
Среди писателей, которые вошли в духовный мир Марселя Пруста, среди любимых прустовских писателей, вечных его спутников, Толстой занимает особое, в достаточной мере привилегированное и в то же время не совсем определенное место.
Известно, что Пруст не был в критике дилетантом. Он придавал высокое значение призванию критика, которое безусловно было его собственным призванием. Невозможно разделить Пруста-критика и Пруста-прозаика. В книге «Против Сент-Бева», в основу которой положен методологический спор с крупным французским критиком прошлого века, «критические» и прозаические главы, сменяясь, дополняют друг друга. Однако подлинный синтез осуществляется Прустом в его основном романе: литературно-критические суждения, споры, наблюдения растворяются в широком художественном потоке, но не с тем, чтобы кануть в нем, а для того, чтобы обогатить и, быть может, расшифровать его.
Критическая деятельность Пруста носила концептуально осмысленный характер. Видимо, не будет преувеличением сказать, что как из знаменитой чашки чаю с бисквитным пирожным «мадлен» выплыл весь Комбре, так из критических статей Пруста «выплыла» его эстетика, которая во многом отличалась от реалистической эстетики XIX в., но вместе с тем не несла в себе нигилистического бунта против нее. Он преклонялся перед классическим наследием с сыновней почтительностью, хотя внутренней робости перед пим не испытывал. Пруст не противопоставлял себя реалистическому направлению, а, напротив, ориентировался на него или, точнее, оглядывался как на гавань, из которой он выходил.
Суждения Пруста о Толстом необходимо рассматривать, во-первых, в общем контексте его эстетических воззрений, а во-вторых, на непосредственном фоне высказываний Пруста о других писателях. Последнее объясняется тем, что Пруст почти всегда строил разговор о Толстом на сопоставлении (противопоставлении) его творчества с творчеством того или иного романиста.
Таким романистом был, в частности, Бальзак.
Отношение Пруста к Бальзаку противоречиво, неровно, весьма пристрастно. Оно напоминает скорее родственные, внутрисемейные отношения,, нежели чисто интеллектуальные, эстетические. Это сложное смещение чувства любви и антагонизма. Здесь следует быть готовым ко всему, ибо поворот мысли во многом определен чувством,— к восторгам, упрекам, несправедливости, ссоре, даже скандалу, иронии, нежности. Пруст знает Бальзака глубоко, «насквозь»: романы, переписку, личную жизнь. Он может наизусть читать большие пассажи из «Человеческой комедии» (кстати сказать, он знал, но некоторым свидетельствам, также наизусть отрывки из французских переводов произведений Толстого и Достоевского). Фигура Бальзака господствует над книгой «Против Сент-Бева». Но Пруст не в силах скрыть своего раздражения, вызванного литературными и человеческими недостатками Бальзака. Он находит у него «вульгарность чувств», мелочное тщеславие, желание превратить литературное творчество в орудие общественной карьеры, наконец, стилистическую безвкусицу: «Я уже не говорю о вульгарности его языка. Она столь глубока, что ведет к компрометации его словаря, заставляет его употреблять такие выражения, которые были бы неуместны даже в самой небрежной беседе». Однако заключение такого обвинительного акта находится в неожиданном противоречии с его содержанием: «Возможно, именно эта вульгарность является причиной, которая придает силу известным его полотнам».
Любовь Пруста к Бальзаку — это в самом деле «тяжелый крест»; чтобы лучше выразить ее сущность, Пруст прибегает к сравнению этой любви с любовью к Толстому: «Любить Бальзака! Сент-Бев, который так любил определять то, что именуется любовью, получил бы хорошую пищу для размышлений. Ибо есть писатели, которых любишь, подчиняясь им, от Толстого получаешь истину, как от того, кто больше и сильнее, чем ты сам. Что до Бальзака, то вся его вульгарность известна, и она поначалу нас часто отталкивает; затем начинаешь его любить, и тогда улыбаешься всей его наивности, которая так хорошо его выражает; его любишь с той небольшой долей иронии, которая смешивается с нежностью; знаешь его недостатки, неприглядные стороны, но любишь их, потому что они принадлежат ему» 7.
Хотя Пруст — младший современник Толстого (ему было около сорока лет, когда умер Толстой), однако складывается впечатление, что Толстой для Пруста уже не существует в человеческом времени, а пребывает в вечности, на Олимпе. Любовь к Толстому имеет у пего религиозные черты; сравнение с любовью к богу напрашивается совершенно невольно, так как речь идет о «подчинении», об «истине», о признании недосягаемости образца, который «больше и сильнее, чем ты сам». Такая любовь требует восхищения, преклонения, быть может, даже экстаза, но в ней с самого начала заложен элемент отчуждения, ибо она не допускает свободного, живого «диалога».
Напротив того, Бальзак, умерший унсе более полувека назад (в 1850 г.), воспринимается в прустовской оценке как человек, находящийся где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Этот оптический обман, очевидно, вызван тем, что Пруст включен в ту культурную систему, для которой Бальзак — предмет непрекращающихся споров — продолжал быть современником, в которой он еще не приобрел статус классика. Именно в этой системе Пруст стремится найти свое место, сказать свое слово, рождающееся в противоборстве с чужим, но близким словом других писателей, родственных ему но культуре, и потому так напряженны, так изменчивы его отношения не только с Бальзаком, но и со Стендалем и
Флобером. Толстой же, принадлежащий к весьма далекой для Пруста культуре, был как бы «над схваткой».
С сопоставления Бальзака с Толстым начинается небольшая статья Пруста о Толстом, которая, к сожалению, но поддается датировке. Она была опубликована после смерти писателя.
«Ныне Бальзака ставят выше Толстого,— пишет Пруст.— Это безумие. Творчество Бальзака антипатично, грубо, полно смехотворных вещей; человечество предстает в нем перед судом профессионального литератора, жаждущего создать великую книгу; у Толстого — перед судом невозмутимого (serein) бога. Бальзаку удается создать впечатление значимости, у Толстого все естественным образом значительнее, как помет слона рядом с пометом козы».
I! этом высказывании прежде всего поражают вообще несвойственные Прусту резкость тона и грубость языка, особенно выразившиеся в вульгарном сравнении. Бальзак здесь унижается совершенно сознательно, сопоставление с Толстым дли него «убийственно». Трудно определить конкретные причины прустовской вспышки гнева, которая на какое-то мгновение затмила его любовь к Бальзаку, но тем не менее можно предположить, что эта вспышка порождена принципиальным неприятием бальзаковской позиции «профессионального литератора», которая, но мысли Пруста, предполагает суетное тщеславие и корыстное отношение к литературе как к рычагу

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск