Прус и Толстой, и Пруст о Толстом (часть 2)

Следует, однако, подчеркнуть, что Пруст вовсе не догматик «имморализма». Его изображение деградации аристократии, как это неоднократно отмечалось в советской и зарубежной критике, нельзя счесть морально нейтральным.
Микрокосм великосветских салонов «Войны и мира», «Анны Карениной» и прустовского романа типологически схожий. Это работа практически с одним и тем же материалом. Можно говорить о некоторой «сословной» близости Толстого и Пруста. В детстве их герои живут в дружелюбном, обжитом пространстве (усадьба, сад, окрестности), в «идеальной» семье (хотя образ отца как в «Детстве», так и у Пруста менее «идеален», нежели образ матери — нежный и бесплотный у обоих писателей), среди преданных семье людей (ср. образы Натальи Саввишны и Франсуазы), как бы в центре мира (отсюда прустовские направления: в сторону Свана, в сторону Германтов), живут как у Христа за пазухой, но им суждено утратить уютную стабильность их положения.
Как прустовский, так и толстовские герои проходят испытание великосветской жизнью и в конечном счете разочаровываются в ней.
При всем том существует определенное различие в точке зрения Толстого и Пруста на аристократию. На это, в частности, обращает внимание Б. Моран в своей статье «Аристократия у Пруста». но мнению современной французской исследовательницы, Пруст смотрел на аристократию (на сторону Германтов) преимущественно со стороны Свана (т. е. с точки зрения богатой либеральной буржуазии). В силу этого ему особенно удались образы «перебежчиков» — они выражают собой глубокую внутреннюю правду самого Пруста в той мере, в какой стремятся интегрировать в мир, к которому не принадлежат но рождению. «Мир Германтов навсегда останется для него (Пруста.— В. Е.) экзотической землей, страной, которую он исследует, но гражданином которой он никогда не станет <…> Только Толстой, принадлежащий к аристократии и в то же время морально независимый от нее, мог создать совершенно достоверную во всей ее сложности картину аристократической жизни». На мой взгляд, Б. Моран излишне настаивает на биографическом моменте (художнику вовсе не обязательно принадлежать к аристократии но рождению, чтобы описывать ее «изнутри»), однако она права в том, что Толстой в отличие от Пруста был «морально независим» от аристократии. Именно благодаря этому его критика аристократии была сильнее и глубже, чем у Пруста.
Если Пруст не остается морально «нейтральным», то, очевидно, следует говорить о неком нравственном аналоге его непроизвольной памяти, который можно условно назвать «непроизвольной моралью». Л. Я. Гинзбург справедливо писала о том, что «в пределах своего мировоззрения Пруст не мог обосновать объективно свое изображение зла и добра», но, продолжала она, «он сделал другое — ввел в роман страну блаженного детства, потерянный рай Комбре и две фигуры — бабушку и мать, воплощение доброты, чистоты, преданности, душевной тонкости и умственного изящества. Два эти образа предназначены заменить в романе логическую обязательность существующего в нем нравственного критерия. Их присутствие служит мерой оценки, в художественном произведении неизбежной».
Не сохранял Пруст и эстетического «нейтралитета». Активно участвуя в литературной борьбе своего времени, он выступал против эстетических концепций как натурализма, так и символизма. Причем и в том и другом случае эстетика Толстого выдвигалась им в качестве образца.
Так, в статье «Против неясности», критикуя преднамеренную «темноту» символистской поэзии, он писал: «Пренебрегая «происшествиями времени и пространства» для того, чтобы нам показать лишь вечные истины, он (т. е. символизм.— В. Е.) забывает о том законе жизни, но которому достижение универсал мимо или вечного закона возможно только в индивидуальном. В произведениях, как и в жизни, герои, какой бы общий закон они ни выражали собой, должны быть совершенно индивидуальны» И как на пример, подтверждающий его слова, Пруст ссылается на роман «Война и мир».
В той же статье Пруст высказывает весьма важную для понимания его эстетики мысль о том, что «романист, нашпиговывающий свой роман философией, которая не будет иметь никакой цены в глазах философа, равно как и в глазах литератора, совершает опаснейшую ошибку <…> Если литератор и поэт действительно могут так же глубоко проникнуть в реальность вещей, как и метафизик, то благодаря другому пути <…> «Макбет» — по-своему — является философией, но не потому, что в нем есть философский метод, а потому, что он обладает спонтанной мощью».
Однако, высказываясь против романов, «нашпигованных» философией, Пруст, с другой стороны, выступает против романов, написанных в русле гонкуровской, натуралистической традиции, построенных на наблюдениях, на интриге, не проникающих в «реальность вещей». Именно как скрытую полемику со школой натурализма, которой Пруст противопоставляет реалистический метод Толстого, следует рассматривать прустовские слова о Толстом: «В основе его творчества находится не наблюдение, а интеллектуальная конструкция. Каждая черта, казалось бы, рожденная наблюдением, на самом деле представляет собой лишь оболочку, доказательство, пример закона, открытого писателем, закона рационального или иррационального. И впечатление жизненной мощи проистекает именно оттого, что все это не есть итог наблюдения, но что каждый жест, каждое слово, каждое действие есть лишь выражение закона, и мы словно движемся среди множества различных законов».
В этом высказывании некоторые выражения нуждаются в объяснении, например: «интеллектуальная конструкция». Следует помнить о том, что в начале века во Франции Толстой подвергался критике, в частности со стороны П. Бурже, за нестройность композиции, хаотичность его романов, за то, что в них отсутствует «конструкция». Пруст вставал на защиту Толстого. «Бедный Толстой,— иронически писал он,— какие глупости пишут о нем. Даже ученые глупости, вроде тех, которые гр-н Бурже напечатал в «Деба».
Если учесть, что свой роман Пруст также рассматривал как «конструкцию», то, независимо от того, насколько точно прустовское определение толстовского творчества, можно предположить, что Пруст но крайней мере субъективно стремился следовать за Толстым. «Законы» Пруста отличались, как я уже говорил, от «законов» Толстого, однако, это не означает, что Пруст их оспаривал; он лишь замечал, что, «так как истинность этих законов познана Толстым благодаря той внутренней власти, которую они имеют над его мыслью,— некоторые из них остаются необъяснимыми для пас». Иными словами, Пруст воспринимал «законы» Толстого не как объективную, а как субъективную, принадлежащую Толстому истину. Тем самым, не подвергая ни малейшему сомнению совершенство художественной модели мира, созданной Толстым, и восхищаясь ею, Пруст сохранял за собой возможность создания иной модели, адекватно выражающей его собственное представление об

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск