Портреты и Автопортреты. Томас Манн о Толстом (часть 2)

Чтобы изобразить человека, художник пытается перевоплотиться в него, представить себя на его месте. При этом иные собственные черты художника порой невольно навязываются модели, и портрет иногда невольно вторгается в область автопортрета.
Образ Толстого-человека Манн лепит из того же материала, из какого были уже вылеплены Ганно и Томас Будденброки и будут вылеплены Гёте в «Лотте» и Леверкюн в «Фаустусе»,— из материала собственного «я». Принцип самовыражения через психологический портрет Толстого дает себя, в частности, знать в пространстве и, я бы сказал, в топе тех мест очерка, которые посвящены автобиографическому началу в творчестве Толстого. Это топ лирического отступления.
То, что говорит Манн о педагогической и, следовательно, социальной роли автобиографии в связи с «Детством», «Отрочеством», «Юностью», «Вильгельмом Мейстером», настолько совпадает с его высказываниями о себе самом В речи но поводу своего 50-летия, что это место очерка «Гёте и Толстой» особенно наглядно, мне кажется, показывает лирический компонент портрета Толстого. В очерке сказано: «Бедняга-автобиограф, изначально озабоченный лишь достаточно тяжким возделыванием собственного поля или, выражаясь религиозно, спасением и оправданием собственной жизни, вероятно, и не помышляет, что он «может людей наставить, улучшить их и исправить». И, однако, приходит день, когда он, еще не веря и изумляясь, видит, что учась, он учил, воспитывал, вел за собой…» (9, 584). А в речи: «Я всегда был мечтателем, всегда сомневался и, невольно озабоченный сомнениями и оправданием собственной жизни, никогда не помышлял, что могу людей наставить, улучшить их и исправить. И если, несмотря на это, моя жизнь и мои писания оказали образовательное, направляющее и полезное воздействие на внешний мир, то это случайность, которая в равной мере изумляет меня и делает меня счастливым».
Статья Томаса Манна к 100-летию со дня рождения Толстого многими своими строками напоминает и только что рассмотренное эссе, и посвященные Толстому страницы предисловия к «Русской антологии» (1921), и манновские высказывания о Толстом в письмах 20-х годов. Здесь есть все «оговорки», которыми обычно сопровождается восхищение Манна Толстым. Что касается антитезы «Толстой — Достоевский», то она здесь даже усилена но сравнению с эссе 1922 г., и усилена в еще менее выгодном, если так можно выразиться, для Толстого смысле. Здесь прямо сказано, что «Достоевский дал самый прекрасный и самый глубокий анализ «Анны Карениной», тогда как «Толстой, конечно, ничего не понимал в Достоевском».
И все-таки статья 1928 г. отличается от «Гёте и Толстой» очень существенно. Толстой здесь — не отправная точка для размышлений о проблеме гуманизма, не призма, сквозь которую разглядываются факты новейшей западноевропейской и русской истории, а главный предмет разговора. Там вопрос ставился так: что можем мы лучше понять в себе, в человеке вообще, в общественных процессах, которые происходят в Германии, Франции, Италии, России, задумываясь над таким уникальным и противоречивым явлением, как Лев Толстой? Здесь постановка вопроса другая: вот Гомер нашего времени, создатель эпоса огромной силы и свежести, художник, чье творчество дышит «бессмертным здоровьем», «бессмертным реализмом»; чему же учит нас, чем помогает нам Толстой, чему мы должны у него учиться, в чем его значение для нас сегодняшних? «Нас», «нам», «для нас» надо понимать и в узком смысле, относя это местоимение к современным художникам, и в частности — к самому Манну. Но, что важнее и в чем состоит главный пафос статьи,— урок Толстого не ограничен здесь областью искусства, здесь Толстой, при всем критическом отношении Манна к нему, предстает своего рода образцом социального поведения, а урок Толстого — примером для немецкой интеллигенции.
Итак, чему учит Толстой художников? «Эпическая мощь этого творчества не имеет себе равных, всякое соприкосновение с пим <…> песет таланту, который способен к восприятию (а других талантов не бывает), потоки силы и свежести, потоки стихийной радости созидания, потоки здоровья… Речь идет не о подражании — какую силу надо иметь, чтобы подражать? Ученичество, заслуживающее этого названия, нельзя распознать, а под влиянием Толстого как учителя можно заниматься искусством самыми разными но духу и форме способами, прежде всего способом очень отличным от его собственного. Но подобно тому как он сам, этот Антей, наполнялся при каждом прикосновении к матери-земле великолепной силой художника, так его могучее естественное творчество — это земля и природа для нас, и перечитывать его <…> значит, уходить от опасности вычурности и болезненного кокетства, возвращаться к естеству и здоровью, ко всему естественному и здоровому в нас самих».
И все-таки здесь у Манна опять что ни слово, то о себе. Почти все, что сказано здесь в связи с Толстым в виде некоего обобщения, применительно к неким «нам», говорилось им раньше и в связи и вне связи с Толстым относительно себя самого в автобиографических очерках И замечаниях. Так, читая о «потоках силы и свежести», вспоминаешь, что и в «Очерке моей жизни», и в лирических отступлениях статьи «Русская антология» шла речь о том, что молодой автор «Будденброков» черпал силу у Толстого и других русских писателей, но в первую очередь у Толстого, а сентенция о способности к восприятию чужого как о свойстве таланта напоминает неоднократно повторявшиеся Майном слова, что он всегда умел восхищаться чужим и что это восхищение бывало для пего стимулом к собственному творчеству.
Алойз Хофмап и некоторые другие авторы, тщательно регистрирующие в Манновских книгах мотивы, ситуации, коллизии, которые можно, особенно при желании, возвести к толстовским, по-моему, недооценивают значение слов Манна о «нераспознаваемости ученичества» для подхода к проблеме «Манн и Толстой». Большое число подмеченных аналогий Манн — Толстой не переходит в «качество», но проясняет, в чем же состояло главное сходство и несходство между обоими, и даже внушает сомнение в правомерности, в оправданности этих аналогий но существу.
Что касается другого, более общего, касающегося не только художников, а всей немецкой интеллигенции конца 20-х годов урока Толстого, то в этом пункте юбилейная статья сильно отличается от эссе «Гёте и Толстой». В 1928 г. Манн смотрит на Толстого как на союзника в борьбе с иррационализмом, с «динамистской романтикой», т. о. с тем идеологическим дурманом, опьяняясь которым, Европа фашизировалась, а Германия становилась все более беззащитной перед гитлеровцами. «Толстой понял,— говорит Манн,— что наступила эпоха, которой мало одного лишь воспевающего жизнь искусства, эпоха, когда направляющий, определяющий, просветляющий, связывающий себя с обществом и служащий ему дух важное, чом объективная гениальность, а нравственность и разум — чем безответственно прекрасное; и он ни разу не погрешил против того великого, что было вложено в него природой, ни разу не воспользовался правом гения и «великого человека» морочить людей, пробуждать в них первобытное, атавистическое, злое».
Через несколько месяцев после этой юбилейной статьи Манн написал еще одну — но поводу 200-летия со дня рождения Лессинга (1929), и если сравнить вышеприведенные слова о Толстом со статьей о Лоссинге, где этот «рационалист и просветитель» противопоставляется тем, кто «похитил образ революции», «уволок его в реакционный лагерь», «поносит дух как палача жизни», окружает «ореолом отваги и юности» «самую затхлую реакционность»,— то становится еще яснее, во-первых, что Толстой для Манна — это нечто глубоко враждебное неоницшеанству, взятому на вооружение «реакционным лагерем», что это в известном смысле школа антифашизма, во-вторых, что Толстой, при всем его смущавшем Манна антицивилизаторстве и анархизме, оказался для него теперь, перед лицом фашистского варварства, силой из того же гуманистического лагеря, что и «рационалист и просветитель Лессипг».
Антифашистский пафос юбилейной статьи о Толстом открывается в еще большей мере, если учесть, что она писалась, когда уже существовал замысел появившейся вскоре после нее новеллы «Марио и фокусник» и когда была в разгаре работа над первым романом об Иосифе. В обоих этих произведениях, как ни различны они но объему, материалу и стилю, большое место занимает проблема, затрагиваемая Манном в связи с Толстым,— проблема «морочения людей», игры на их «первобытных, атавистических, злых» эмоциях. Когда Манн говорил о том, чему учит Толстой художников, он говорил, мы видели, и о себе. Когда он говорит об уроке социальной ответственности, который дает Толстой, он тоже говорит о своем времени и о себе, потому что касается и злободневного, и творчески занимающего его, Манна, аспекта проблемы социальной ответственности.
В июле 1939 г., накануне второй мировой войны, в Голландии, на еще не захваченной Гитлером узкой северной кромке Центральной Европы, Томас Манн снова занялся Толстым. Он написал предисловие к американскому изданию «Анны Карениной».
Статья адресована читателям, знающим Манна но переводам его романов и новелл, но почти незнакомых с его эссеистикой, и поэтому, вероятно, Мани считает возможным или даже нужным предпослать разговору об «Анне Карениной» некоторые свои суждения о Толстом, уже высказанные в прошлом, повторить слова о «потоках силы и

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск