Портреты и Автопортреты. Томас Манн о Толстом (часть 1)

бога, смотрю на него почему-то очень осторожно, немного боязливо и думаю: «ЭТОТ человек — богоподобен!» (9, 492).
Так высоко оценил и так охотно цитировал этот очерк Томас Манн, мне кажется, потому, что нет, не осталось других портретов Толстого, которые были бы написаны с натуры художником такой силы, как Горький, а Манн даже В самых общих, самых теоретических своих суждениях, связанных с Толстым, всегда отправлялся именно от живого, конкретного и неповторимого Льва Николаевича. Подчеркнутые Манном слова Горького очень соответствуют манновскому, сложившемуся еще при жизни Толстого взгляду на него, и сама их образность — вполне в манновском вкусе. Да только ли эти слова? Горьковское ощущение Толстого как социальной проблемы, как факта, касающегося всех его современников, влияющего на судьбы мира, очень свойственно, очень понятно и близко Майну. «Не сирота я на земле, пока этот человек есть на ней» — как сходно психологически это мысленное восклицание Горького, сделанное им при жизни Толстого, со словами, которые, но свидетельству Эрики Майн, произнес ее отец 2 августа 1914 г., когда узнал о начале первой мировой войны: «Странная вещь, но будь старик еще жив — ему ничего не надо было бы предпринимать, только быть на свете, только находиться в Ясной Поляне,— и этого не случилось бы, это бы не посмело случиться».
«Вот за Гёте,— приводит Горький слова Чехова,— каждое слово записывалось, а мысли Толстого теряются в воздухе». Задумываясь, почему Манн так высоко оценил горьковские воспоминания, перебирая их мысленно, невольно отмечаешь, что даже, если замыслом статьи о Гёте и Толстом он обязан не им, то в них эти два имени тоже все-таки названы рядом, сопоставительно, названы так впервые, может быть, для немецких читателей, у которых, как предполагает Манн, вызовет недоумение заглавие его статьи: «Разумеется,— говорит он, увидев его, вы изумленно вскинули брови. Гёте и Толстой — не правда ли, какое в высшей степени необычайное, произвольное и странное сочетание?» (9, 489). Правомерность такого сопоставления, соизмеримость этих двух великих людей подтверждалась, благодаря свидетельству Горького, соотечественниками Толстого, а это не могло не укрепить Манна в его замысле.
Итак, интерес Манна, повторяю, был в очень большой мере направлен на человеческую стать Толстого, на ту сторону явления «Толстой», которую лучше определяют имена «Лев Николаевич» и далее охотно цитируемое порой Манном «Лёвочка» Софьи Андреевны. Возникшее в ходе личного, реального, житейского общения с Толстым чувство Горького, которое выражено последней фразой, заключительным аккордом его воспоминаний: «Этот человек — богоподобен», удивительно совпадало с давним, возникшим еще в «хрупкой юности» Манновским отношением к Толстому, и Горький, следовательно, как бы подтверждал верность его, Манна, интуиции, как бы подпирал фактами его, Майна, рассуждения, связанные с Толстым.
Еще во времена работы над «Будденброками» Майи, но его признанию, «культа ради» держал, на своем столе фотографию Толстого. Это же стремление непосредственно ощутить физическую природу Толстого, пространственно приблизиться к нему чувствуется в намерении двадцатипятилетнего Томаса Манна поехать на некий вообще-то не интересовавший его международный конгресс в Христианию, потому что там, но слухам, должен был выступить Толстой. И когда сорокалетний Томас Манн переводит географическое название «Ясная Поляна», имя собственное, перевода не требующее, на немецкий язык (Lichte Waldwiese), придавая тем самым этому названию многозначительный, символический смысл, когда в восемьдесят лет, в год своей смерти, он упоминает в письме о странном чувстве, которое вызвал у него самый факт случайной встречи на концерте в Вашингтоне с дочерью Толстого Александрой Львовной,— в этих мелочах проглядывает все то лее, идущее от юности отношение к связанным с Толстым обстоятельствам, местам, людям как К Некоему проявлению духа Толстого, как к возможности проникнуть в смысл мифа, лучше понять божество.
Свое самое большое произведение о Толстом — статью «Гёте и Толстой». Манн начинает с рассказа о Юлиусе Штетцере, веймарском учителе, прожившем долгую жизнь и успевшем на своем веку побеседовать и с Гёте, и с Толстым. С Гёте — в 1828 г., т. е. в год рождения Толстого, когда шестнадцатилетнего Штетцера и какого-то его однокашника, желавших во что бы то ни стало увидеть олимпийца вблизи, провел через боковую калитку в гетевский сад Эккерман, а С Толстым — тридцать три спустя, когда Лев Николаевич, изучавший постановки школьного дела в Европе, присутствовал на уроке Штетцера и попросил у него разрешения взять с собой сочинения его учеников. «Вы, вероятно, понимаете,— говорит Томас Манн,—для чего я рассказываю все эти истории. Мне хочется оправдать союз «и», который стоит в заголовке моего доклада».
Не думаю, что Манн так начал просто для занимательности, для живости слога. Коротенький рассказ о появлении Толстого в Веймаре понадобился автору, мне кажется, но внутренним, субъективным причинам. Он, художник-, привык изображать человека средствами образными, пластично, и не столько читателя, сколько себя самого подводит- он К разговору об отвлеченных материях, связанных с Толстым, von. скупым, но все-таки живым его портретом: «Н тотчас же в класс вошел иностранец, казавшийся значительно моложе учителя; у него была небольшая борода, выступающие скулы, маленькие серые глаза и глубокие морщины меж темных бровей. Без долгих церемоний он, не здороваясь и не представляясь, сразу спросил, чем будут заниматься нынче; узнав, что сначала историей, а потом немецким, он нашел, что это превосходно, и добавил, что побывал уже в школах Южной Германии, Франции и Англии, а теперь хочет познакомиться и со школами Северной Германии. Говорил он по-немецки, как немец. Видимо, он был учителем, судя по осведомленности и интересу, с которыми он задавал вопросы и делал замечания, беспрерывно записывая что-то в блокноте».
Как ни увлекательна задача — поделиться с согражданами но Веймарской республике своими мыслями о Толстом, еще заманчивей, мне кажется, для Манна выразить эти мысли образно, привести, так сказать, в Веймар самого Льва Николаевича. Эта же тенденция задает тон и другим Манновским трудам о Толстом, определяет их тематику, делает их похожими скорее на психологические очерки, чем на литературно-критические статьи.
Выше я сказал, что о чем бы Манн ни писал, он писал о своем времени и о себе. Если иметь в виду конкретное время главных манновских трудов о Толстом, то речь должна идти о двух десятилетиях между двумя мировыми войнами. Это были для Манна годы сперва пересмотра прежнего взгляда на немцев как на воплощение бюргерских добродетелей, да и взгляда на сами эти добродетели,— они обернулись косностью, тупостью, аполитичной ограниченностью, враждебностью цивилизующим силам,— а затем годы идеологической борьбы против фашизма — и задолго до его прихода к власти, и после прихода к ней. В эти годы были сказаны запоминающиеся слова о том, что в наш век дело идет о человеке и его духовной чести. В эти годы была написана «Волшебная гора», где критерием, мерилом мнений о том, какими путями должно идти общество, представал человек, который так же не сводится к анатомии, физиологии, телесному началу, как не сводится он к началу духовному, к разуму, к логике, к построениям мысли или фантазии, отчего всякое пренебрежение одной из этих сторон гибельно для самого человеческого естества. В эти годы была написана «Лотта в Веймаре», где к фигуре Гёте автор обращается не ради каких-то внешних аналогий с современностью, а потому что Гёте, великий человек, вызывающий к тому же у Манна чувство «мистического единства» с ним, как нельзя более подходит для того, чтобы на его примере показать, какое это вообще противоречивое и сложное существо, какой это не постигнутый еще микрокосм — человек. В эти годы была начата тетралогия об Иосифе, где на первой же странице, как ключ ко всему дальнейшему, помещены слова о том, что тайна человеческого бытия является «альфой и омегой всех наших речей и вопросов». С этой главной, как считал Манн, проблемой времени — человек и его духовная часть,— проблемой, переросшей с началом атомной эры в вопрос о самом существовании человечества, связаны и все манновские труды о Толстом. Самый большой из них, статья «Гёте и Толстой», снабжен подзаголовком «Фрагменты к проблеме гуманизма» и содержит ту цитату из Гёте, к которой, по-видимому, восходит первая, ключевая страница «Иосифа». «Человеческий образ,— читаем в докладе,— воплощает в себе все на свете; говори словами Гёте, он «non plus ultra всякого человеческого знания и деяния», «альфа и омега всех известных нам вещей».
Здесь Толстой для Манна — повод для разговора об идеальном, гармоническом человеке. Для обозначения своего гуманистического идеала Манн в тетралогии об Иосифе охотно пользовался библейской формулой о «двойном благословении»: «благословении неба» и «благословении бездны, лежащей долу». В докладе «Гёте и Толстой» формула эта не фигурирует, но ее дуалистический принцип, ее взгляд на человека как на соединение «природы» и «духа», «животного» и «божественного», на идеал человека как на гармонию, равновесие обоих начал — этот принцип здесь налицо, он определяет подход к явлению «Лев Толстой». С точки зрения Манна, великий человек наделен обоими началами в особых, из ряда вон выходящих мере и сочетании, и потому на его примере удобно, так сказать, рассмотреть человеческие задатки вообще и разнообразные, желательные и нежелательные, возможности их развития.
Кроме параллели Гёте—Толстой, в докладе 1922 г. постоянно присутствует другое, куда более важное для понимания манновского образа Толстого, сопоставление. Толстой и Гёте предстают здесь некоей антитезой Достоевского и Шиллера, олицетворяя «природу», «телесное здоровье», «наивную поэзию», противоположность «духу», «телесной хрупкости», «поэзии сентиментальной». Я думаю, что корень писательского и человеческого интереса Манна к Толстому в его житейских проявлениях, о котором говорилось выше, находится именно в таком отношении к нему как к средоточию самой природы, элементарных сил, первооснов мироздания. «Не от духа,— пишет Манн,— ждали одобрения толпы паломников, стремившиеся в Веймар и в деревню, именуемую Ясной

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск