Писатели народной польши и Лев Толстой

Выступая в Варшаве на юбилейном вечере, посвященном 50-летию со дня смерти великого русского писателя, Ярослав Ивашкевич сказал, что нет для него «большего наслаждения, чем вникать в подробности этой удивительной биографии и рассуждать о толстовских шедеврах <…>
Когда мы думаем или говорим о Толстом, мы будто думаем и говорим о ком-то очень нам близком — об отце, деде,— словом, о ком-то таком, с кем нас связывают необычайно прочные нити взаимопонимания. Мы уверены — будь с нами живой Толстой, он наверняка прекрасно понял бы наши тревоги и сомнения и укрепил бы в нас дух, объяснив «как надо жить». Множество людей обращалось в свое время к Толстому с вопросом — как жить? И сейчас мы ищем ответа на этот вопрос, читая его  книги или его биографию, тоже весьма для нас поучительную».
Среди множества людей, в разные времена обращавшихся к творчеству Толстого и испытавших могучее его обаяние как художника и мыслителя, были и известные польские писатели — современники автора «Войны и мира»: Элиза Ожешко, Болеслав Прус, Генрик Сенкевич, Мария Конопницкая, Стефан Жеромский. Они высоко ценили творчество писателя, которого, говоря словами Б. Пруса, причисляли «к величайшим людям нашей эпохи».
Для польских писателей Толстой уже в те годы был крупнейшим мастером реалистического искусства, глубоко отражавшим социальные противоречия и идейно-нравственные искания своей эпохи. Особенно он близок был С. Жеромскому, который, читая «Войну и мир», учился «подлинной психологии». Созданный Жеромским исторический панорамный роман «Пенел» во многом перекликался с эпопеей Толстого, подобно «Войне и миру» раскрывал реальные исторические связи, развитие национального самосознания.
Интерес польских писателей к творчеству Толстого не только не ослабевает, но, наоборот, возрастает в период межвоенного двадцатилетия (1918—1039), в годы существования буржуазной Польской республики. Восприятие русской культуры в это время было нередко весьма сложным из-за причин политического характера. В буржуазно-помещичьем государстве раздувались антирусские и антисоветские настроения, а произведения Толстого и других русских писателей ломали эти духовные преграды, покоряли своим гуманизмом и мастерством. Вот как вспоминала известная ужо в те годы писательница Мария Кунцевич о своем первом знакомстве с Толстым, отвечая в 1933 г. на анкету «Польские писатели и Советская Россия», проведенную либеральным литературным еженедельником «Ведомости литерацке»: «Однажды мне попался в руки первый том «Войны и мира» Толстого. Я Прекрасно помню то ощущение греха, с которым я вся ушла в это чтение. Но подлинные муки совести начались, однако, лишь после того, когда я отложила книгу и поняла, что влюбилась в Наташу и Николая <…> что я соглашаюсь со всем тем, чего хотят москали, враги «нашего» Наполеона. И соглашаюсь потому, что у меня нет сил сопротивляться таким необычайно милым, понятным и близким людям» ”.
В самые трудные времена гитлеровской оккупации поляки читали вместе со своим «Паном Тадеушем» и «Войну и мир». Как свидетельствует Ярослав Ивашкевич, они находили в произведении Толстого «не только отклик на свои чувства и надежды, но и великое успокоение, великое примирение с жизнью, которым веяло от каждой страницы этой книги».
Известная писательница Зофья Налковская, автор социально-психологических романов о буржуазной Польше — «Граница» (1935) и «Роман Терезы Геннерт» (1924), а в послевоенные годы — сборника рассказов об оккупации «Медальоны» и романа «Узлы жизни», находясь во время войны в Варшаве, вела дневник, опубликованный после ее смерти (1970) под названием «Дневники военных лет». Польская критика и читатели высоко оценили это произведение, являющееся глубоко правдивым свидетельством своего времени, примером духовного мужества и стойкости человека в дни национальной трагедии.
«Среди трудов и унижений,— читаем мы записи от 18 апреля 1942 г.,— писать — несмотря на все старания — оказывается совершенно невозможным <…> Поэтому я читаю <…> Чтение не является бегством от ужасов сегодняшней жизни и бегством от «людей». Это скорее возможность познания их самым глубочайшим образом, это также попытка найти себя в ужасном мире». Налковская с особенным интересом читала произведения о войне, книги французских философов и моралистов, дневники и воспоминания. Именно в это время ей попадает в руки книга А. Гольденвейзера «Вблизи Толстого» и дневники А. Г. Достоевской. Жизнь великих русских писателей становится ей близка и понятна. Свое духовное единение с ними она видит во всем, кратко записывая об этом в дневнике: «Отношение к книгам, к писателям и друзьям <…> Между ними я чувствую себя счастливой, мои дела вновь обретают смысл. Суждения Толстого о Тургеневе и Горьком, об Андрееве и Гёте. Суждения Достоевского о Толстом и Тургеневе, о Жорж Санд и Бальзаке (…) Они все уже умерли, а их жизнь по-прежнему является яркой, страстной, близкой. Я лучше знаю их, чем моих самых близких знакомых».
Общение с книгами великих людей прошлого, с их мыслями, их нравственными идеалами было для Налковской, как и для других ее соотечественников в годы оккупации, источником силы и стойкости.
«Из многих анкет, опубликованных сразу после войны в литературных журналах,— писал польский критик
Зыгмунт Грень,— явствовало, что Толстой — как немногие другие мастера эпического искусства — пережил в период оккупации новый неожиданный взлет популярности… В нем стали заново открывать философию — не ту, которая выражена в прямой форме, как проповедь непротивления злу, а ту, которая глубоко заложена в самой структуре его великих эпопей: философию гуманистической веры в прочность мироздания, в неразрушимость человеческой мысли и человеческого бытия,— во все то, что, согласно великим эпическим концепциям Толстого, предвещает путь к лучшему, более счастливому существованию и подлинно нравственному человеку».
Создание народного государства открыло принципиально новый период в познании, осмыслении, распространении и изучении наследия Толстого в Польше. К этому времени относится появление многочисленных новых переводов его произведений на польский язык. В народной Польше «вся беллетристика Толстого была переведена заново»,— пишет польский исследователь Пётр Гжегорчик. В роли переводчиков и редакторов выступили многие писатели. Известная поэтесса Казимира Иллакович переводит «Анну Каренину», Ярослав Ивашкевич — повесть «Смерть Ивана Ильича», исторический романист Тадеуш Лоналевский — «Севастопольские рассказы»; «Детство», «Отрочество» и «Юность» перевел поэт и эссеист Павел Гертц, ставший затем редактором Собрания сочинений Толстого на польском языке. Критик и публицист Анджей Ставар мастерски переводит роман «Война и мир», который выходит в 1961 г. с обширным предисловием Ярослава Ивашкевича, глубоко и интересно раскрывающим значение и ценность наследия великого русского писателя в наше время. Над переводами пьес «Власть тьмы», «Плоды просвещения», «Живой труп» работал прозаик и сценарист Ежи Помяновский.
Нельзя не упомянуть и о фундаментальных научных исследованиях, посвященных Толстому, которые появились в народной Польше: Петра Гжегорчика «Лев Толстой в Польше» (1964), Антони Семчука «Лев Толстой» (1965), Базыля Бялокозовича «Связи Льва Толстого с
Польшей» (1966). Наряду с многочисленными статьями из истории взаимосвязей польской и русской литератур, эти книги способствовали распространению знаний о Толстом, отражали новаторский подход к изучению его наследия.
Естественно, особый интерес исследователей вызывает все то, что сближает произведения польских писателей и Толстого.
Творчество и разносторонняя общественная деятельность Леона Кручковского и Ярослава Ивашкевича ярко и глубоко отражают идейно-эстетическую общность русской и польской культуры. Пути их были очень индивидуальными и непохожими, но уже в годы буржуазной Польской республики им были свойственны настойчивые духовные искания и активное общение с русской литературой.
Л. Кручковский писал, что после многолетнего увлечения французской литературой он открыл для себя Толстого, «будучи уже зрелым человеком, более того, уже со сложившимся в какой-то степени писательским мышлением»
Непосредственных или опосредованных откликов на творчество Толстого в довоенные годы у Кручковского нам найти не удалось. Однако в его архиве военных лет сохранились заметки и проект пьесы под названием «Святой», набросанные им в 1940—1944 гг., в основу сюжета которой был положен конфликт Льва Толстого с окружающей его средой и уход писателя из Ясной Поляны.
Прежде чем обратиться к этим заметкам Кручковского, несколько слов о том, в каких необычайных условиях родился замысел пьесы «Святой». Пять с половиной лет, с сентября 1939 но февраль 1945 г., Кручковский находился

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск