О стилевых традициях Льва Толстого в русской советской классике (часть 1)

Соприкосновение со стилевыми традициями Л. Толстого, их освоение, продолжение, развитие, равно как и отталкивание от них, для каждого крупного советского писателя было особенным, индивидуальным. И вместе с тем за этой индивидуальностью восприятия традиций стояли и определенные закономерности стилевого развития советской литературы на разных этапах ее движения и в разных линиях этого движения.
Так, Горький, признавая огромное значение Толстого, силу и мощь его таланта, его влияние, тем не менее в ранний период своего творчества, при выработке собственной «походки», скорее отталкивался от стиля Толстого в целом, чем продолжал его. Различия стилевых манер Толстого и Горького чрезмерно подчеркивались критикой начала 30-х годов и трактовались почти как взаимоисключающая противоположность двух стилей и двух методов. Не случайно в те годы возникла даже своего рода антиномия: почти всех советских писателей «определяли» в одну из школ — либо «толстовскую», либо «горьковскую» (иногда еще и «школу Достоевского»). Последний же период творчества Горького — его пьесы этих лет, рассказы-очерки, роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина» — обнаружил не столько отталкивание, сколько черты стилевой близости с Толстым, что бросило новый свет и на проблему творческих связей этих двух писателей ..
Позднего Толстого и позднего Горького в стилевом плане сближают принципы авторской позиции. Применительно к последним произведениям Толстого и Горького ее можно охарактеризовать как позицию внешнего усиления авторской объективности во внутренней структуре произведения.
Рассказы и сказки Толстого и даже его небольшая повесть «Хаджи-Мурат», очерки и рассказы Горького и даже его многотомный роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина» при всей стилевой и жанровой разнице, обусловленной принципиальным различием двух художественных индивидуальностей писателей и разницей художественных методов, оказываются между собой внутренне сближенными общностью позиции автора, его ролью в композиции произведения.
В самом общем виде ее можно охарактеризовать как позицию автора максимально объективного, внешне устранившегося как от ведения повествования, так и от собственных субъективных оценок, как бы целиком передавшего и то и другое логике самих событий и предоставившего судить о них самому читателю. Хотя порою внешне позиция эта и облечена в форму повествования от третьего лица, героя, или рассказчика, форма эта субъективна чисто внешне — фигуры повествователей в ней являются до известной степени фигурами сторонними, если и не но отношению к происходящим событиям, то но отношению к внутренней логике их развития. Так, рассказчик в «Хаджи-Мурате» — не столько рассказчик, сколько летописец; его роль в движении сюжета и в самом ходе повествования близка роли народного сказителя в сказках Толстого и русских народных сказках вообще и роли Пимена в «Борисе Годунове» Пушкина. А Клим Самгин у Горького, как не раз отмечалось в критике, не только не активный участник событий, но даже и не рассказчик о них, а просто — зритель.
Этого нельзя сказать как о раннем Горьком (и романтике, и реалисте), так и о раннем и зрелом реалисте Толстом, авторе «Войны и мира» и даже «Анны Карениной», где роль автора в самом повествовании внешне не только велика, что заметно уже начиная буквально с эпиграфа, но и решающа для хода развития событий.
Но у Толстого усиление объективности в повествовании есть факт прямой и абсолютный, находящий подтверждение не только в его творчестве, но и в его жизненной позиции, в его отношении к своим прежним произведениям, в его «бунте» и отказе от авторства. У Горького же это одна из новых и своеобразных для искусства социалистического реализма форм проявления авторской активности — «скрытая» форма авторского «вмешательства» в повествование 2. В этом сказываются определенные законы соотношения двух художественных эпох и двух художественных методов.
Для Шолохова — в сравнении с Горьким — проблема Толстого, продолжения его стилевых традиций, оказалась более внутренне органичной.
Не случайно почти все критики, касавшиеся проблемы толстовских традиций у Шолохова — будь то изображение парода или принципы изображения характеров героев, показ войны или отношение к жизни и смерти и другим кардинальным проблемам человеческого существования,— так или иначе вели речь о продолжении, развитии и обновлении Шолоховым этих традиций.
Поэтому мы не останавливаемся на многочисленных фактах наличия и обновления толстовских традиций у Шолохова, ибо даже их простое перечисление заняло бы несколько страниц.
Мы обратим внимание лишь на одну сторону стилевой общности двух великих русских писателей, которая сближает их но внутреннему типу творческого облика и в то же время «разводит» их как писателей разных эпох, различных художественных методов и стилей.
Это — истинная эпичность обоих писателей, преимущественная эпическая мощь их таланта, которая обусловила сходство и в сфере художественных открытий, в логике их творческого развития.
Шаг, совершенный Шолоховым на пути мирового литературного развития вслед за Толстым и в продолжение сделанного им в искусстве,— это открытие нового, соответствующего новой эпохе художественного масштаба измерения человеческой личности. Масштаб этот складывается во всех компонентах художественной системы «Тихого Дона», начиная непосредственно от слова, полнозвучного и многосмысленного, и кончая структурой произведения. Масштаб этот охватывает все грани характера героя, начиная от поступков его и кончая размышлениями, и проявляется в укрупнении характера. Отдельные поступки героя широко и разносторонне проецируются на всю линию его поведения и отношений с другими персонажами, столь же широко соотносясь с авторскими оценками и оценками других героев. Они преломляются в многогранной интроспекции и прежней судьбы его, и народного жизненного опыта (социального, нравственного, природного), выступая одновременно в перспективе и логики развития характера, и логики исторического движения.
Особенно явственно он сказывается в своеобразной форме психологического анализа, укрупняющей характер изнутри. Шолоховская расширенная форма психологического анализа уже не только не монологична, хотя и выражается часто в форме внутреннего монолога героя, но даже и не диалогична, хотя ее развитие идет как будто в форме диалога героя с самим собой. Она — синтетична, собирательно-коллективна, в ней звучат многие голоса и смыслы.
Толстовская «диалектика души» преимущественно

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск