“Мир” в “Войне и мире” Льва Толстого (часть 3)

«все вместе»; в широком единстве 12-го года обособляется некий внутренний круг, основное ядро:  «Они — эти странные, неведомые ему доселе люди, они ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей» (11, 290).

Заметим, что в этом сне рядом с ними является «благодетель», голосом которого, кажется, и произносятся многозначительные мысли этого сна: благодетель говорит, перекрывая своим голосом крики и пение Анатоля, Долохова, Несвицкого, Денисова и «других таких же» («категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они» — 11, 291), тут же присутствующих и выражающих своим криком всю суету и сумятицу жизни «в миру», подавлявшую прежде Пьера; благодетель говорит, а они с простыми, добрыми, твердыми лицами окружают его. Такова композиция этого сна. Место, которое занимает в нем благодетель, говорит о том, что масонское прошлое и в это время не выключается из нового опыта Пьера (кстати, масонский орден проповедует вечный мир и уничтожение войны). А вскоре произойдет такая же провиденциальная в самый острый момент духовной катастрофы встреча с Платоном Каратаевым, как когда-то встреча с Баздеевым.

Если в Пьеровом сне они были солдаты, то в Каратаеве, напротив, подчеркнуто, что в плену он сбросил с себя напущенное солдатское и возвратился к крестьянскому складу. Специально отмечено также, что слово «крестьянский» он выговаривал как «христианский» (крестьянин в исконном значении — христианин, всякий крещеный человек). Существенно также особенное внимание Каратаева к тому, есть ли у Пьера родители, жена, дети, и огорчение его семейным неблагообразием.

Своего рода семьей в самом огне войны предстали до этого перед Пьером и они на курганной батарее: «В противоположность той жуткости, которая чувствовалась между пехотными солдатами прикрытия, здесь, на батарее, где небольшое количество людей, занятых делом, было ограничено, отделено от других канавой, здесь чувствовалось одинаковое и общее всем, как бы семейное оживление» (И, 230). Тут же Толстой считает нужным еще раз структурно отметить специфическую отграниченность этого малого мира. Пьер поглощен наблюдением «за тем, как бы семейным (отделенным от всех других) кружком людей, находившихся на батарее» (11, 231— 232). Любопытно и положение Пьера в этой «семье», куда его приняли («наш барин»), но с шутливым участием, подобным тому, «которое солдаты имеют к своим животным, собакам, петухам, козлам, и вообще животным, живущим при воинских командах» (И, 231). Именно отделенность от общего плана сражения порождает как бы модель мира-общины-семьи с характерными чертами мирного крестьянского быта, являющими свою убедительность и спокойствие в самом горниле войны. Благодаря «семейности» солдаты на батарее особенно хорошо делают «миром» свое военное дело; в дальнейшем же это идеальное содержание крестьянского «мира» в лице Каратаева обособляется от военного и солдатского. Направление внимания Пьера знаменательно изменяется на батарее: перед этим он интересовался общим планом сражения, левым и правым флангом, обозревал панораму; теперь он не смотрит вперед на поле сражения и не интересуется знать, что там делалось, все его внимание сосредоточено во внутреннем, «как бы семейном» круге на батарее. Эта переориентация внимания продолжается дальше в плену.

Пьер, мы помним, в масонской речи перед князем Андреем говорил о «всем мире», противопоставляя небо земле (на которой было «все ложь и зло»); напротив, теперь под влиянием Каратаева он духовно клонится «долу», к земле (где коренится «дух простоты и правды», олицетворяемый Каратаевым). У Пьера, прошедшего через страдания плена, будет чувство человека, нашедшего то, что искал, под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. В этом уподоблении —- критика аустерлицкого неба, критика целей, на которые смотрят куда-то вдаль через «умственную зрительную трубу», тогда как в плену Пьер узнал, «что Бог вот Он, тут, везде», «что Бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной» (12, 205).

Но искание идеала «под ногами» сопровождается ограничением кругозора. Пьер в плену не думает об общем ходе дел, о «дальнем», но только о ближнем, насущном деле. «Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что все это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом»  (12, 97).

А параллельно этому приближению Пьера к земле в это время, наоборот, от нее отдаляется умирающий князь Андрей; он как раз удаляется, как чувствуют это близкие рядом с ним, в «таинственные бесконечные дали». Его перед смертью охватывает «мир чистой мысли», и во взгляде его поражает «страшная для живого человека отчужденность от всего мирского». Вспомним, что он погиб оттого, что в минуту опасности гордость ему не позволила пасть на землю, и он сказал адъютанту, который крикнул: «Ложись!» — «Стыдно, господин офицер!» —и в это время, пока перед ним вертелась дымящаяся граната, он новым, завистливым взглядом глядел на траву, на полынь, на струйку дыма — на эти образы земли, к которым он в первый раз испытал непосредственное влекущее чувство именно в эти последние мгновения. Эти конкретные близкие образы жизни, и именно образы земли, как-то противоречат далекому, вечному, но холодному небу князя Андрея, с которым, наоборот, как-то согласуется смерть, присутствие которой, как сказано в тексте, он никогда в продолжение своей жизни не переставал ощущать. Он немирской человек в противоположность Пьеру, он слишком хорош для мира, как и говорит о нем Наташа.

Пьер в это время в орбите круглого Каратаева. Идея круга родственна крестьянскому миру-общине с его социальной замкнутостью, круговой порукой, специфической ограниченностью (которая сказывается через влияние Каратаева в ограничении кругозора Пьера ближайшим делом) . В то же время круг — эстетическая фигура, с которой связано искони представление о достигнутом совершенстве. Идея круга противоречит фаустовскому бесконечному стремлению вдаль, исканиям цели, противоречит пути как той линии, но которой движутся герои Толстого, стремясь к своим недостигаемым целям. Что-то «успокоительное и круглое» Пьер находит в спорых движениях Каратаева; «круглое» означает успокоение и завершение. О Пьере сказано, что он долго с разных сторон искал успокоения, согласия с самим собой, т. е. мира с самим собой — того, что его поразило в солдатах па Бородинском поле; но он искал «путем мысли», а получил этот внутренний мир через ужас смерти, лишения «и через то, что он понял в Каратаеве».

Вспомним замечательный эпизод: французский часовой не пустил Пьера дальше определенной черты, и вдруг после этого он сознает, что вся беспредельность мира — леса и поля, и самое небо со звездами — «и все это мое, и все это во мне, и все это я!» «И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» (12, 106). Вот так по-разному смотрят на небо князь Андрей и Пьер Безухов: дух одного устремляется в бесконечную даль, Пьер же сводит небо со звездами и заключает в своей личности: это во мне, и это я сам, мой неотъемлемый внутренний мир; значит, кого французы держат в плену? Меня, мою бессмертную душу, небо со звездами держат в плену,— и Пьер захохотал своим толстым

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск