Лев Толстой и стилевые искания в современной прозе (часть 2)

конюха. И как близко их душевное состояние!
Толстой: «Так хорошо, что умирать не хочется. Точно, не хочется умирать»; герой Шукшина: «Хорошо, мучительно хорошо было жить, Не уходил бы!»
Толстой: «Пожил бы еще в этом мире с такой красотой вокруг»; герой Шукшина: «Тогда-то и открывается человеку вся сокрытая, изумительная, вечная красота Жизни».
Текст Шукшина близок тексту Толстого многими аспектами стиля: четким рисунком, лаконичностью фразы, энергичным напористым ритмом, выразительными паузами, «нажимами» на определенные слова, повторами слов, раздумчивой интонацией. Думается, что повествование Шукшина набирает силу, ясность и глубину оттого, что у него перед глазами такой классически совершенный образец. Со своей стороны Шукшин этот образец «расцвечивает», делает слово более метафорически гибким («А утро встряхнулось, выгнало из туманов светило… И тихим медленным звоном, как звенят теплые удила усталых коней, отдают шаги уходящих»).
У Толстого сразу объявлен автор, «я», который раскрывает свое душевное состояние («На душе хорошо, радостно»). Стилевые следы этого умиротворенного состояния души отпечатались в изображении природы («Все мило и все милы»), обобщенный эпитет «чудное» (об утре) _ тоже стилевой след одухотворения природы автором.

У Шукшина носитель всех образов и чувств — «седой старик» — выступает после того, как перед читателем возникла картина утра в деревне; все содержание внутреннего мира «природного человека объективировано, представлено независимо от воспринимающего. «Словом души» у Шукшина изображается новое, бескорыстное сознание (его мысли и но форме — не о себе, а о мире, о всех «стариках», о конях), и кажется, что в одном рядовом человеке соединилось то, что в иерархической стилевой системе с двумя методами психологического анализа заключалось порознь в «низшем» и «высшем» — бескорыстие «работника» и толстовское постижение величайшей ценности жизни. И словно от того, что произошло соединение воедино качеств «взаимонедостаточных», воспевание жизни, ее «непосильной» красоты усилилось: у Толстого красота — в вводном обороте («…с такой красотой вокруг»), у Шукшина она — субъект в предложении с градацией определений («вся сокрытая, изумительная, вечная красота Жизни»).
Еще одно изменение формы и смысла. У Толстого: «Ну, да это не мое дело, а хозяина…» — в иерархической форме зазвучал мотив религиозный, умаляющий человека; у Шукшина: «Стариковское дело — спокойно думать о смерти…» — всякое дело и дело смерти тоже осмыслено как дело человека, природы.
«Стержнем» «Разговора с прохожим» является пробуждение в крестьянине, которого встретил Толстой, мыслей о душе, радостный отклик крестьянина на слова Толстого, что надо «о душе подумать» («Верно это, старичок. Верно ты говоришь. Об душе первое дело. Первое дело об душе…»), и вывод Толстого: «Да как же не радоваться, живя среди такого народа, как же не ждать всего самого прекрасного от такого народа»? (37, 7).
У Шукшина в центре — само пробуждение к самостоятельному, без подсказки, осмыслению жизни. Мотив «о душе подумать» превращен в несуетное размышление о Жизни. Глубокие мысли старика словно вырастают из его любви к родной земле, являются продолжением ее: «Внизу — согры, там прохладно, в чащобе пахнет прелым. Там бьют из земли, из ржавой, жирной, светлые студеные ключи! И вкусна та вода! Тянет посидеть там; сумрачно и зябко, и грустно почему-то, и одиноко. Конечно, есть люди, которым не все равно: есть ты или нет… Но ведь…
Что же? Тут и сам не поймешь: зачем дана была эта непосильная красота? Что с ней было делать?.. Ведь чего и жалко-то: прошел мимо — торопился, не глядел…».
В рассказе Толстого разговор с крестьянином, которого Толстой в нравственном отношении сразу поставил выше себя, открыл в нем сознание, слипающее себя с миром.
«Где тут Алексей, старик, живет? — спрашиваю.
— Но знаю, милый, мы нездешние.
Не я не здешний, а мы не здешние. Одного русского человека почти никогда нет (нечто, когда он делает что-нибудь плохое, тогда — я)» (37, 6).
Сказочная речевая стихия в повествовании Шукшина как будто тоже ведет происхождение от стиля позднего Толстого. Вот изображение встречи с крестьянином у Толстого: «Подхожу к деревне; против первого дома, па дороге, ко мне боком, стоит не двигается человек. Очевидно, ждет чего-то или кого-то… Курит не цигарку бумажную, а трубочку. Поздоровались» (37, 6).
А вот встреча Анисимки с городским стариком у речки, где «седой старик» косил; «…с трудом поднялся, взял бутылку и пошел к шалашу. А там, у шалашика, сидит на пеньке старик в шляпе и с палочкой. Покуривает.
— Доброго здоровья,— приветствовал старик в шляпе…».
Оттого, что имена встретившихся людей не называются, и дается множество их примет, как бы уточняющих неизвестное, создается атмосфера ожидания чудесного.
В осознанном, а подчас и неосознанном обращении к Толстому современных советских прозаиков наш анализ обнаружил одно общее явление. Те качества «духовного» и «природного», которые в стилевой системе Толстого были поделены между лицами «высшими» и «низшими», между героем — человеком из «общества», ищущим, близким автору, и героем — человеком из народа, слиты сегодня в образе одного героя — человека с иным социальным опытом, выросшего в новых условиях жизни. Завещанное Толстым доверие к природе как основе жизни направляет современного писателя к новым открытиям в исследовании человеческой души, в постижении единства «природного» и «духовного» человека.

Н.В.Драгомирецкая

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск