Лев Толстой и стилевые искания в современной прозе (часть 2)

счастливой.
Об Анне из «Последнего срока» (1970) повествователь пишет в третьем лице, но так, как если бы он смотрел на нее ее же глазами, глазами одухотворенного «природного» человека, всю жизнь работавшего для продолжения жизни: «Старуха жила не хитро: рожала, работала, ненадолго падала перед новым днем в постель, снова вскакивала, старела — и все это там же, где родилась, никуда не отлучаясь, как дерево в лесу, исправляя те же человеческие надобности, что и ее мать. Другие ездили, смотрели, учились новому — зато она их слушала, когда доводилось… да и сама нарожала ребят, которые ездят не хуже других, но никогда ей не приходило в голову, что хорошо бы стать на чье-то место, чтобы, как он, больше увидать, или легче, как он, сделать».
В основе сюжетов Распутина лежат драматические коллизии «непонимания» между людьми, верными своей, матери-земле, и теми, кто изменил ей; между цельными характерами с их огромным духовным богатством и людьми опустошенными, которым нечем даже занять себя (в «Последнем сроке» дела у сыновей Анны, пока мать не умерла, не оказалось — и началась пьянка); между сроднившимися с природой до полнейшего взаимопонимания (Люся вспоминает, как мать в первый послевоенный год подняла коня Игреньку, у которого уже не было сил пахать, тем, что похвалила его за разум, напомнила ему, как берегла его от тяжелой работы, когда ему бревном сломали ногу,— и конь «виновато заржал…») и переставшими чувствовать величие и красоту природы, ее самых дивных произведений (в «Прощании с Матерой» это — «погонщики», которые верят в безотказность сил уничтожения природы, как в математическую формулу).
От повести к повести Распутин углубляется в эти коллизии, возводя их ко все более значимым образам-обобщениям. В прозе Распутина герой предстает перед судом собственной памяти, и судья — его родная земля.
Прогулка в лес и поле городской Люси, которую брат вызвал вместе с другими детьми Анны в родную деревню к умирающей матери («Последний срок»), необычна.
Как чувствует Люся, она идет не но своей воле, «не сама выбирает, куда ей идти», а ее «направляет какая-то посторонняя, живущая в этих местах и исповедующая ее сейчас сила». Заброшенная родная земля, «в одном чужом широком запустении, которому не хотели верить глаза», вызывает в пей образы и воспоминания прошлого и заставляет переживать их заново; она чувствует, что это неспроста; она должна увидеть, что в ней «прибыло или убыло, отозвалось или омертвело навеки».
На протяжении повествования выясняется, какой стала героиня, ушедшая от ответа перед своей землей, и какой она когда-то была здесь, в деревне. Молодящаяся, разборчиво выбирающая себе модную одежду, ухаживающая за своим лицом, казалось бы, живущая только мыслью о своем здоровье,— такой Люся явилась в родной дом к смертному одру матери. А вот она в воскрешенной памятью картине двадцатилетней давности: «Люся отчетливо увидела перед собой рыжей масти коня с серебряной гривой и серебряной звездой во лбу — худого до того, что казалось, высохли даже копыта, и себя за ним — тоненькую, во что попало одетую девчонку, взмахивающую вожжами и подпрыгивающую па одной ноге, стараясь второй вдавить борону в землю. Позади остается волнистый, причудливый след»
В картине пахоты — красота и счастье, сама трепетная жизнь, которая словно вышла из Люси, изменившей земле, и она чувствует, что «потеряла что-то очень ценное и необходимое для себя», «без чего нельзя». Горячая справедливость, отличавшая ее в детстве (мать рассказывает Миронихе, как Люся ребенком безмолвно, взглядом, осудила ее за то, что она додаивала колхозную корову для своих детей: «Стоит и во все глаза на меня смотрит. До самой души те глаза мне достали…»), выродилась в бездушную, безжизненную «правильность». Мать жива еще, но приехавшая на похороны Люся, готовясь к ее смерти, шьет себе ночью специальное черное платье (в городе не успела) — она знает традиции и приличия; уезжает от умирающей («Тогда меня могут попросить с работы»). О. Салынский проводит не без основания аналогию между Люсей и «правильной» Верой Ростовой из «Войны и мира».
Распутин переосмысляет Толстого и еще в одном, очень существенном для великого классика направлении. Толстой, раскрывая внутренний мир человека, которого остро волновало таинство смерти, доводит повествование об умирающем герое до того момента, когда ему открывается «свет». Распутин начинает свое повествование, исполненное тончайшего психологизма, с момента «конца»: «Старуха лежала недвижимо и стыло, то ли в самом конце жизни, то ли в самом начале смерти». Он видит силу духа Анны в ее единении с землей. Она не только не боится смерти, но способна возвращать себя с «того света», заглядывать «туда», осмыслять земное назначение человека и при этом всегда обращена к жизни, проявляет бесконечное разнообразие психологических оттенков чувства — «от радости и удивления до боли и страданий».
Представляется, что картина смерти Анны в повести Распутина возникает как бы в соотнесении с рассказом Толстого «Три смерти», где дана иерархия картин смерти: от смерти «высшего» но уровню развития человека (смерть барыни показывает, что она не способна па духовное просветление) к смерти человека, менее духовно развитого (смерть ямщика на полатях постоялого двора, который думал о том, чтобы оставить о себе память на земле: по-братски отдал свои новые сапоги другому ямщику с условием, чтобы тот поставил камень на его могиле), и, наконец, к смерти дерева в лесу на утренней заре. В умирающей Анне есть что-то от каждой из этих картин, но в неузнаваемо измененном виде.
От барыни (скорее от самого Толстого) — привязанность к жизни (барыня так боялась мысли о смерти, что готова была жить в атмосфере лжи, принимая лицемерие близких, не простилась с детьми). Старуха Анна, чтобы увидеть еще раз детей, возвращает себя к жизни. От ямщика — способность не обманывать себя, совестливость перед живыми и здоровыми за то, что «обременяет» их. Но как выросло в ней чувство человеческого достоинства, как она обиделась на сына Михаила, который спьяну говорит ей, что вышло «постановление» старикам жить до 75 лет! От дерева — чистота и красота природы.
В Анне есть то, чего не нашел Толстой в барыне,— духовная работа осмысления величия жизни и смерти. В рассказе Толстого дьячок читает над телом умершей псалмы Давида, «не понимая их»: «Сокроешь лицо твое — смущаются,—гласит псалтырь,—возьмешь от них дух— умирают и в прах свой возвращаются. Пошлешь дух твой — созидаются и обновляют лицо земли. Да будет господу слава вовеки».
Толстой продолжает: «Лицо усопшей было строго, спокойно и величаво. Ни в чистом холодном лбе, пи в твердо сложенных устах ничто не двигалось. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?..» (5, 63). Просветленная одухотворенность Анны идет не от высшего существа («возьмешь от них дух», «пошлешь дух твой») — это завоевание самой Анны, ее деятельной жизни, верной любви к своей земле.

Во многом близок позднему Толстому в сфере поэтики, в своих стилевых исканиях В. Шукшин. В ряде его рассказов чувствуется перекличка зачинов — тематическая и стилистическая — с зачинами очерков, притч, сказок позднего Толстого.
Рассказ Шукшина «Земляки» можно рассматривать как переосмысление толстовского двухстраничного рассказа-очерка «Разговор с прохожим», своеобразную его транспонировку но законам стиля современного писателя.
Чтобы представить наглядно стилевую близость зачинов, выпишу тексты параллельно.

Вышел рано. На душе хорошо радостно. Чудное утро, солнце только вышло из-за деревьев, роса блестит и на траве, и на деревьях. Все мило и все милы. Так хорошо, что умирать не хочется. Точно, не хочется, умирать. Пожил бы еще в этом мире, с такой красотой вокруг и радостью на душе. Ну, да это не мое дело, а хозяина… (37, 6). Ночью перепал дождь. Погремело вдали. А утро встряхнулось, выгнало из туманов светило; заструилось в трепетной мокрой листве текучее серебро, Туманы, накопившиеся в низине нехотя покидали землю поднимались кверху.
Стариковское дело — спокойно думать о смерти. И тогда-то открывается человеку вся сокрытая, изумительная, вечная красота Жизни. Кто-то хочет, чтобы человек напоследок с болью насытился ею. И ушел.
И уходят. И тихим медленным звоном, как звенят теплые удила усталых коней, отдают шаги уходящих. Хорошо, мучительно хорошо было жить. Не уходил бы!
Шагал но мокрой дороге седой старик. Шагал покосить травы коровенке…».

И «Разговор», и «Земляки» (центральная часть рассказа Шукшина — тоже разговор) написаны «словом души», у Толстого — «словом души» самого Льва Николаевича, в старости, за несколько месяцев до смерти> в «Земляках» — «словом души» героя, тоже «седого старика» Анисимки, в прошлом колхозного

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск