Лев Толстой и стилевые искания в современной прозе (часть 2)

Современный прозаик прав, когда видит себя прямым продолжателем Толстого. Великий предшественник открывает ситуацию: личность и природа, современный прозаик развертывает собственно природный сюжет.
В повести В. Астафьева «Стародуб» (1960) немало мотивов и образов, сближающих ее с творчеством Толстого; с одной стороны, и особенно,— с «Казаками», с другой стороны — с поздними рассказами. Повесть «Казаки» уже таила в себе стилевые возможности, предвещающие будущее развертывание их в большие жанровые формы как в творчестве самого Толстого, так и в дальнейшем стилевом развитии. Повесть «Стародуб», несмотря на свои немалые размеры, возникает на основе «свертывания» большой эпической формы в притчу, сказку и тяготеет, таким образом, скорее к стилевым тенденциям Толстого позднего периода. В повести Астафьева природные мотивы «Казаков» как бы продолжены нехитрыми сюжетами притч и сказок Толстого. Но вместе с тем возник новый сюжет. Он построен как драма всей природы, которой человек наносит трудно восполнимый, ничем не оправданный урон. Отсюда возмездие природы тому, кто поставил под угрозу ее существование, поддержка тому, кто ее бережет.
В повести два сына охотника Фаефана — Амос, родной его сын, которого отец назвал «врагом природы», для которого она интересна только мертвая, и Култыш, его приемыш, «сын тайги», который знает, что тайга — «клад, но только с чистым сердцем надо к нему притрагиваться».
В рассказе-притче Толстого «Много ли человеку земли нужно» беспощадное осуждение жадности: но договору с башкирцами человек получил возможность приобрести земли столько, сколько сумеет обежать с восхода до заката солнца («Отхвачу, думает, Палестину большую» — 25, 74). И плачевен финал, ждущий этого человека.
В «Стародубе», казалось бы, аналогичная тема. Изображена воровская вылазка Амоса в «бескормный лес» с целью единоличного обогащения (он подпоил Култыш а и вытянул у него тайну, что в лесу чудом сохранилась оленица с детенышем). Амос убивает оленицу с детенышем, обжирается недоваренным мясом и после долгих мучений погибает в тайге. Гибель же от руки Амоса оленицы-матери, не бросившей свое убитое дитя, изображена как героическая смерть. И в этом нет условного очеловечения: природа все полнее осмысляется как единая с человеком, имеющая один, общий «закон». У Толстого торжествует нравственный закон, но природа непосредственно в этом не участвует. У Астафьева Амоса наказывает сама природа, тайга.
Интересны в повести Астафьева и другие переосмысления некоторых толстовских мотивов, рассмотренных с позиции «от природы».
В рассказе-притче Толстого «Крестник» изображено искупление зла, урона, причиненного жизни, подвижническим выращиванием жизни: крестник, выполняя обет, данный святому старцу, 40 лет носит во рту воду, поливая головешки, чтобы из них вновь выросли яблоньки.
В «Стародубе» — романически-природный мотив: Култыш, полюбивший «большеглазую еще нескладную Клавдию», «подгоняет» в тайге своим дыханием распускание цветков — «стародубов», «ярко-желтых, с горящими углями в середине, которые чем больше сохнут, тем шибче пахнут» («Хотел он, непременно хотел идти сватать Клавдию с этими первыми цветами весны»).
В народной сказке-легенде Толстого «Три старца» три праведника «по морю как по суху бегут» — картина, ужаснувшая кормчего, который видит это с палубы корабля. В «Стародубе» Култыш с дарами тайги для невесты («Пусть все знают, тайга женит своего сына!») переходит Онью в момент начавшегося ледохода, и вся «степенная старообрядческая свадьба» (Амос ясенится на Клавдии) «высыпает» на берег и как зачарованная смотрит на «ярость схватки» человека, «дерзкого, стремительного», с «ревущей рекой, которая рушила зимнюю твердыню».
В «усиленном» реализме современной прозы сказка осталась, а сказочные мотивации вытеснены.
В народном сказании Толстого крестник, разыскивая своего крестного, дошел до чудесного сада: «И во сне не снилось мальчику такой красоты и радости, какая в этом саду была» (25, 150).
В повести Астафьева возрождена речевая конструкция народной легенды («И сотворится же такое чудо!»), но переосмыслена: «чудо» — это мрамор особого качества, о котором знали только Фаефан и Култыш. «В неприступный уголок упрятала тайга голубой камень — красу земную…» «Вся кора голубая», «источает голубое сияние», «небесный камень», «осколок весеннего неба». Крестный — крестнику у Толстого: «Живи ты и гуляй, где хочешь и как хочешь, всеми радостями радуйся». Фаефан перед смертью — Култышу (в повести Астафьева): «Как наступит время, пойди к людям и укажи им небесный камень. Пусть пользуются для радости».
Здесь «чудо» «сада», где свет, радость, сияние мотивировано как сотворенное землей, природой. «Стародуб» — повесть воинственно антирелигиозная: религия опровергнута, показана как враждебное природе начало, как зло. Идеей добра и радости жизни пронизан самый язык писателя, новый речевой сплав, словно предназначенный назвать, окликнуть, обласкать словом каждую мелочь, чуть заметную приметинку земли-матери, частичку огромной жизни, которую земля вырастила.

Толстой ставил нравственную проблему, важность которой не только не уменьшилась в современной прозе, но возросла. В крестьянском труде на земле, в сращенности мужика с землей (еще даже не своей, а помещика) раскрыл он основу нравственного сознания крестьянина, его самостоятельности, устойчивости, человечности. Современный прозаик обнаруживает духовное и нравственное развитие человека, верного своей родной земле.
В «Утре помещика» Толстого одна из сцен, «дышащих правдой» (Н. Г. Чернышевский),— разговор молодого помещика Нехлюдова с беднейшим мужиком Чурисом. Нехлюдов хочет переселить его с семьей из «черной, смрадной, шестиаршинной избенки» в одну из новых, «каменных, герардовских» изб на новом хуторе; он перечисляет выгоды нового места, обещает помощь; неожиданно добрые намерения помещика наталкиваются на пассивный, но решительный внутренний отпор мужика.
«Да что ж что место нежилое? — терпеливо настаивал Нехлюдов,— ведь и здесь когда-то место было нежилое, а вот живут же люди: и там, вот, ты только первый поселись с легкой руки… Ты непременно поселись…
— И, батюшка ваше сиятельство, как можно сличить! — с живостью отвечал Чурис, как будто испугавшись, чтоб барин не принял окончательного решения,— здесь на миру место, место веселое, обычное: и дорога и пруд тебе, белье, что ли, бабе стирать, скотину ли поить, и все наше заведение мужицкое, тут искони заведенное, и гумно, и огородишка, и ветлы — вот, что мои родители садили; и дед и батюшка наши здесь богу душу отдали, и мне только бы век тут свой кончить, ваше сиятельство, больше ничего не прошу» (4, 132).
На стороне Нехлюдова (история его духовного развития составляет сюжет повести), казалось бы, сознательная и благородная нравственная цель: он чувствует в себе «призвание желать делать добро и любить его»; он, казалось бы, сторонник нового, перемен («… вот ты только первый поселись…»), но он — владелец земли, он не работает на ней.
Чурис проявляет полное недоверие к барским затеям. Само понятие «нового» («новое» «неизвестное», «нежилое») имеет для него резко отрицательный, пугающий смысл «погибели»; на стороне Чуриса — нравственность, хотя и не развитая, но покоящаяся на прочном основании труда на земле.
И та «переворачивающая» ценностную значимость «высшего» и «низшего» сила, которая составляет существо стиля Толстого, возвышает «низшего», его трудовую нравственность. Положительные качества Нехлюдова обесцениваются отсутствием в нем трудового начала, предстают как «слова» (он говорит о своем призвании: не «делать добро», а «желать делать добро»); отрицательные нравственные качества Чуриса — косность, неразвитость — но мешают увидеть его верность земле, своему роду, памяти предков, самой природе.
Современный прозаик — тут прежде всего следует назвать прозу В. Распутина, это его тема,— показывает уже «словом героя», в его «стилевом поле», духовное богатство человека, сросшегося со своей «землей-матерью». Старухи-матери у Распутина, «как дерево в лесу», ни разу не изменили земле своих предков. И, может быть, именно от верности земле идет их бескорыстное, как в природе, довольство своей судьбой, не знающее и тени зависти к чужой жизни, более легкой и

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск