Лев Толстой и стилевые искания в современной прозе (часть 1)

сила, и молодость, а горы…»
Итог этого внутреннего соизмерения всего и себя с горами («я еду, их не боюсь…») — миг внезапного расширения сознания, приносящего счастье братства; в сознании не стало «особенного Дмитрия Оленина, русского дворянина, члена московского общества, друга и родни того-то и того-то», герой осознал единство всех проявлений жизни, малых и больших, близких и далеких, всей жизни земли, всей бесконечности красоты, говоря словами современного писателя, «свою сопричастность всему живому» (В. Астафьев), уничтожающую страх смерти, вливающую в человека силу, веру в счастье, ощущение молодости.
О том же итоге соизмерения «высшего» и «низшего» у Толстого красноречиво говорят дневники самого писателя и многочисленные варианты «Казаков», в которых идет сложнейшая познавательная и нравственная работа, возвышающая мужика, «природного» человека, над духовно развитым Олениным. Законы природы, говоря словами Оленина, наймутся «простейшими», «не человеческими» только при «первоначальном развитии», но заключают в себе — «Посмотри на каждое растение, на каждое животное» — «величайшее разнообразие в исполнении … вечного таинственного закона» жизни (6, 166).
В соотнесениях «высшего» и «низшего», которыми организовано авторское повествование Толстого, «низший», человек, живущий но законам природы, обгоняет в духовно-нравственном смысле «высшего» с идеализмом его односторонне духовной жизни.
В рассказе В. Шукшина «Алеша Бесконвойный» (1973), воссоздающем образ колхозного пастуха, герой — «природный» человек, как и Никита из рассказа Толстого «Хозяин и работник» (1895), который «извиняется перед курами», «говорит с лошадью так, как говорят с понимающими слова существами». Но герой Шукшина «по-толстовски» вглядывается в животворное существо природы, пытаясь решать проблемы жизни и смерти. Современная стилевая форма обнаружила рост духовного начала в «природном» человеке.
Шукшин вводит «слово души» героя в качестве ведущего стилевого пласта, от повествователя — только факты, связки. «Никто бы не поверил, но Алеша серьезно вдумывался в жизнь; что в ней за тайна, надо ее жалеть, например, или можно помирать спокойно — ничего тут такого особенного не осталось?» Или: «Он все изумлялся природе: из чего получился человек?! Ведь не из чего, из малой какой-то малости…» Или: «Последнее время Алеша стал замечать, что он вполне осознанно любит. Любит степь за селом, зарю, летний день…» 6.
Текст, который может быть сопоставлен с величественным, программным образом Толстого: «почувствовал горы»,— тоже «срез» души: «Алеша вышел с топором во двор и стал выбирать березовые кругляки на расколку. Холод полез под фуфайку <...> но Алеша пошел махать топориком и согрелся.
Он выбирал из поленницы чурки потолще… Выберет, возьмет ее, как поросенка, на руки и несет к дровосеке.
— Ишь ты… какой,— говорил он ласково чурбаку.— Атаман какой…— Ставил этого «атамана» на широкий пень и тюкал но голове.
Скоро он так натюкал большой ворох. Долго стоял и смотрел па этот ворох. Белизна, и сочность, и чистота сокровенная поленьев, и дух от них — свежий, нутряной, Чуть стылый, лесовой…».
Природа освобождена от служебной функции, введена в образ «для себя», она сама — предмет, и кажется, что «слово души» нужно в построении повествования для того, чтобы в обыкновенных березовых поленьях увидеть «священную материю» (М. Пришвин), тайну жизни. Все определения этой жизни (их отличает конкретность эпитетов) идут от лица героя, способность их открыть в нем живет всегда. «Слово души» — это слово разумной природы, которая сама себя осознала.

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск