Лев Толстой и стилевые искания в современной прозе (часть 1)

Каждая эпоха открывает великого предшественника заново, берет из его наследия близкое себе и развивает это «свое», близкое, но законам новой, рожденной временем формы.
Стилевой процесс, направляемый гуманистической традицией и одновременно расширением границ реализма, закономерно подошел к освоению нравственной проблематики. Именно здесь мы находим одну из важнейших точек соприкосновения современных советских писателей со стилевыми традициями Л. Н. Толстого.
Безусловно, нравственный потенциал русской классики составляет великую традицию советской литературы на всех этапах ее развития. Однако в процессе развития литературы, отражающей изменяющуюся действительность, происходит преимущественное освоение то одних, то других граней классического наследия. Для современного этапа развития художественной мысли характерна устремленность к корням и истокам народной жизни. Эта временная переориентация художественной мысли — основа современных стилевых исканий.
Именно интерес к корням и истокам народной жизни, к природе, к исследованию внутреннего мира человека объединяет современного прозаика с Толстым.
Толстой назвал себя «адвокатом 100-миллионного земледельческого народа», героем современной «деревенской прозы» является человек, «живущий в обнимку с природой». но нашему мнению, «деревенская проза» как но своим мотивам, так и но нравственной проблематике наиболее близка этой стороне наследия Толстого.
Толстой в своей моральной проповеди опирается на нравственные устои мужика, «живущего вместе с природой», «природного» человека. Однако голос против войны он поднимает от своего имени, «от автора».
«Двенадцатого июня силы западной Европы перешли границы России, и началась война, т. е. совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие» (11, 3),—говорит Толстой в начале третьего тома «Войны и мира». Как прямое продолжение сказанного им воспринимаем мы сегодня слова: «Эта война должна быть последней! Последней! Или люди не достойны называться людьми»,— властное требование, выдвинутое — согласно новому стилевому построению — героем, рядовым солдатом, проходящее красной нитью через повесть-притчу Виктора Астафьева «Пастух и пастушка. Современная идиллия» (1971). Ее герой осознал войну «по-толстовски» — как событие, «противное человеческому разуму и всей человеческой природе».
Носителем нравственной проблематики и судьей всего происходящего в стилевой системе Толстого является сам автор, это его голос, принадлежащий творцу художественного мира, знающему правду, указывает в его произведениях на человека из народа как исконного носителя нравственности. Голос народа, т. е. «слово героя», еще не выступает в этой системе как равноправный с авторским, хотя удельный вес его в стиле растет от произведения к произведению.
У современного прозаика носителем нравственной проблематики выступает уже сам народ, «голос героя», авторски необобщенное «слово души» простого человека, который и судит жизнь, дает нравственную оценку происходящему. «Слово героя» переходит в широкий контекст повествования в целом. Так происходит освоение и развитие художественных открытий Толстого.
Как и другие критические реалисты второй половины XIX в., Толстой, оставив своим предметом «высшее» начало, «историю души человеческой» (Лермонтов), резко изменил направленность ее исследования. Он повернул своего героя, лучшего из дворян, к природе, к народу, начал изображать процесс нравственного прозрения в человеке из высшего круга.
В повести «Казаки» молодой аристократ Дмитрий Оленин едет из Москвы на Кавказ, в казачью станицу, с целью начать «новую жизнь, в которой уже не будет больше тех ошибок, раскаяния, а, наверное, будет одно счастие». И само удаление от «центра России» и приближение к природе Кавказа, к «грубым существам» изображено как процесс нравственного освобождения от фальши светских отношений, чувства социальной розни, размышлений о том, «кто к какому разряду принадлежит». Вид кавказских гор производит на Оленина неизгладимое впечатление, заставляет все им виденное и пережитое ранее мысленно соотнести с этим величественным явлением природы. Мотив «почувствовал горы» (в курсиве автора прямо проявилась активность авторского осмысляющего языка) — одна из кульминаций в истории нравственного прозрения личности. Этот мотив продолжается историческим экскурсом в область природы, быта, обычаев гребенских казаков.
Не благодаря ли этому сюжетному повороту реалистам второй половицы века и особенно Толстому с его морально-этическими исканиями удалось раскрыть «глубокое субстанциальное начало» народной жизни, которое было, но слову В. Г. Белинского о «Мертвых душах», «доселе еще таинственным, доселе еще не открывшимся собственному сознанию и неуловимым ни для какого определения»? 5 горами и небом, всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон.
Он встряхнулся, чтобы проснуться. Горы были все те же.
— Что это? Что это такое? — спросил он у ямщика.
— А горы,— отвечал равнодушно ногаец.
— И я тоже давно на них смотрю,— сказал Ванюша.— Вот хорошо-то! Дома не поверят…» (6, 14).
В тексте — «срез» души героя, однако над ним главенствует «душа автора», сам Толстой. он выделяет и возвышает одного Оленина, способного «почувствовать» горы так, как не чувствуют их простые люди, те, кто живет нераздельно с природой (восприятие ногайца и слуги Ванюши). «Горы», таким образом, вводятся в структуру образа лишь как средство выразить внутреннюю жизнь одной личности, привилегированной, отделенной от народа, от природы самим уровнем своего духовного развития.
В изобильных глагольных формах («взглянул», «увидал», «ему показалось», «понял», «почувствовалось ему», «испугался», «встряхнулся», чтобы проснуться», «начал вникать» и пр.), передающих напряженное вглядывание этого одного в редкостный феномен природы, запечатлены этапы углубления, погружения в объект ради того, чтобы познать активное воздействие его на душу человека. В масштабности природного образа, в свободе сопряжений и обобщенности эпитетов, характеризующих природу («всю даль между ним и горами и небом», «всю громадность гор»),— слой «духовности», стилевой след подчинения природы выражению «диалектики души» ищущей личности. Но, снижая «горы» с точки зрения функции в образе, Толстой в содержании характеризует это «низшее», природное, земное как непревзойденную красоту. «Горам» присваиваются атрибуты «всей бесконечности красоты», величия, чистоты («чисто-белые громады с их нежными очертаниями»). Образ развернут как двучлен: «с горами» герой соизмеряет все проявления жизни природы. И в каждом природном явлении как части этой земной непревзойденной красоты он видит важный, серьезный, «торжественный» смысл, «строго-величавый характер» гор: «И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека, и станицы, и народ — все это казалось теперь уже не шуткой. …Взглянет на небо — и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами, а горы… За Тереком виден дым в ауле, а горы… Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша Тереке, а горы… Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, молодые, а горы… Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье, и

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск