Лев Толстой и английские писатели ХХ века. (часть 1)

богохульник Бланко Поснет или гулящая Фими, обнаруживают черты подлинной человечности. Обращение к доброму делу просветило их души. Жестокая мелодрама превратилась в суд над буржуазным обществом, где властвует дух стяжательства и корысти, искажающий нравственный облик людей.
Толстой очень тепло принял новое произведение Шоу. «Пьесу прочел с удовольствием, сюжет ее мне вполне сочувственен»,— писал он автору. Вместе с тем Толстой высказал отрицательное мнение о рассуждениях Шоу о боге и зле: «Вопросы о боге и зле слишком важны для того, чтобы говорить о них шутя». Тяжелое впечатление на Толстого произвели слова Шоу, который так защищал свои позиции создателя парадоксальной комедии:
«Предположите, что мир есть только одна из божьих шуток,— писал Шоу.— Разве вы в силу этого меньше старались бы превратить его из дурной шутки в хорошую». Следует заметить, что Шоу нередко выступал в защиту своей художественной манеры — острой парадоксальности, облаченной в броско-шутливую форму.
В представлении Шоу его смех, его парадоксальные шутки — острое оружие, бьющее в определенную цель: «В каждой грезе заключено пророчество; каждая шутка оборачивается истиной в конце вечности» — эта философская сентенция Питера Кигена, героя пьесы «Другой остров Джона Булля», очень показательна для эстетических взглядов Шоу. «Вы не правы, насмехаясь над шуточной комедией,— писал Шоу в одном из писем к актрисе Флоренс Фарр.— Позваниванием колокольчиков на колпаке шутника я, подобно Гейне, заставляю людей слушать. Все подлинно интеллектуальные произведения обладают комизмом». Функция комедии, но словам Шоу, состоит в обнажении самодовольной бесчувственности посредством морального и интеллектуального анализа.
Шоу-социолога так глубоко занимали диссонансы английского семейного уклада, что он предпослал комедии «Неравный брак» пространное предисловие «Родители и дети». Касаясь конфликтов в буржуазной семье, ведущих к насилию над личностью, Шоу вспоминает «Крейцерову сонату» Толстого с ее суровым реализмом и призывает трезво смотреть на действительность.
Отвергая беспочвенную мечту, бесплодную, как пустыня, Шоу вместе с тем признает действенную силу воображения, опирающегося на реальную историческую почву и предвосхищающего будущее. Он признает «желательность серьезной утопии» .
Шоу не раз ясно говорил, насколько высоко он оценивает вклад русских писателей в мировую литературу. В новом издании «Квинтэссенции ибсенизма» (1913) он относит Толстого, Чехова, Горького к числу великих русских реалистов. Восхищение русской литературой Шоу высказывает и в антивоенном памфлете «Война с точки зрения здравого смысла» (1914). Для Шоу близка и дорога «русская Россия» — страна Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова, Горького, представляющих великую гуманистическую и реалистическую традицию. Ему близок русский народ, которому он выражает свои симпатии. С презрением относится Шоу к его угнетателям, к трону, «к прусским царям», к темным интриганам из царского дома, подавляющим парод. Шоу видит в Толстом могучего защитника русского народа, обличителя его угнетателей.
Острое ощущение нарастания общего кризиса, вызванного империалистической войной, и смятения, охватившего буржуазную интеллигенцию, породило трагикомическую пьесу Шоу «Дом, где разбиваются сердца», начатую еще в 1913 г., законченную в 1917 и опубликованную в 1919 г. Шоу так определил со жанровое своеобразие: «Фантазия в русском стиле на английские темы». Это одно из лучших произведений Шоу, свидетельствующих об углублении в его творчестве элементов критического реализма. В предисловии к пьесе ее автор обращается к гениальному опыту Толстого, апеллирует к Чехову, как к великому поэту-драматургу и гуманисту. Критика устоев отжившего «Дома» в произведениях Толстого и Чехова вызывала у Шоу самое искреннее восхищение. И он предстал в пьесе их оригинальным продолжателем, создав самобытное произведение эпохального значения. «Этот «Дом» — говорит Шоу,— показал и Толстой в «Плодах просвещения» со свойственной ему суровостью и презрением <...> Толстой не был пессимистом. Он не желал, чтобы «Дом» продолжал существовать, и раз он мог обрушить его на головы обитавших в нем приятных и обходительных сластолюбцев, он энергично взялся за кирку» .
Гильберт Фелпс с полным основанием стремился показать в книге «Русский роман в английской прозе» (1956), насколько критический реализм Толстого был близок и симпатичен Шоу. Именно толстовское безжалостное обличение опустошенности и бесплодия современного общества явилось, но словам Фелпса, причиной того, что Шоу воздал хвалу Толстому как «величайшей разрушительной сегодняшней силе» века, открывшей нам «все ничтожество и абсурдность высокомерно-праздной жизни, ради ко
торой мы жертвуем нашей честью и счастьем наших близких».
Освещая вопросы теоретического характера, Шоу-критик не раз писал о формировании жанра трагикомедии, о проникновении в комедию трагедийных мотивов, убийственной иронии, о все более органическом сплетении в драме, как и в романе, элементов комического и трагического. В статье «Кто же Толстой — трагик или комедиограф?» (основой статьи послужила речь Шоу, посвященная памяти Толстого) Шоу подробно освещает своеобразие комедийного метода Толстого, эпичность его пьес, особенности его простой и удивительно искусной манеры. Толстой, но словам Шоу, не хмурит бровей, не сверкает «глазищами», он просто сообщает о том, о чем он хочет рассказать, но достигаемый им художественный эффект поразителен: то, что Толстой хотел вывести на чистую воду, действительно оказывается уродливым и смешным.
Сила художественного мастерства Толстого всегда пленяла Шоу. Толстовские вершины были в его глазах лучшими ориентирами для плодотворных художественных исканий. Сохраняя свою творческую индивидуальность, Шоу шел в фарватере Толстого как художник-реалист.
*
Джон Голсуорси, крупнейший английский писатель XX в., подобно Шоу, высоко ценил художественные открытия русской литературы. «Произведения Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова,— говорит он,— поразительная искренность и правдивость этих мастеров позволили, думается, проникнуть в некоторые тайны русской души, так что русские, которых я встречал в жизни, кажутся мне более понятными, чем другие иностранцы».
В представлении Голсуорси вопрос о благотворном воздействии русской литературы на английскую не является дискуссионным. «Ваша литература,— писал Голсуорси,— во всяком случае за последние два десятилетия, сильно повлияла на нашу. Русская проза ваших мастеров — это самая мощная животворная струя в море современной литературы, струя более мощная, осмелюсь утверждать, чем любая из тех, какие прослеживает Георг Брандес. Ваши писатели внесли в художественную литературу — на мой взгляд, из всех областей литературы самую важную — прямоту в изображении увиденного, искренность, удивительную для всех западных стран, особенно удивительную и драгоценную для нас — наименее искренней из наций. Это свойство ваших писателей, как видно, глубоко национальное, ибо даже Тургеневу с его высоким профессиональным мастерством оно присуще в такой же мере, как менее изощренным собратьям. Это, несомненно, одно из проявлений вашей способности глубоко окунаться в море опыта и переживаний, самозабвенно и страстно отдаваться поискам правды» .
Размышляя о том, что английская литература должна заимствовать от литературы русской, Голсуорси подчеркивал: «… мы должны но возможности научиться подобно вам окунаться в жизнь и воссоздавать ее, ничего не навязывая читателю от себя, кроме неуловимой личной окраски, которая придает каждому произведению искусства его неповторимое индивидуальное свойство».
Тургенев раньше, чем Толстой, пришел в творческую лабораторию Голсуорси и, но признанию писателя, оказал на него влияние. «И если теперь,— писал Голсуорси,— английский роман обладает какими-то манерами и изяществом, то этим прежде всего он обязан Тургеневу. Я во всяком случае в большом долгу перед Тургеневым» . Художника привлекал поэтический строй романов и рассказов Тургенева, неповторимое искусство рисунка, умение облечь критику в форму объективного художественного изображения. Видя увлечение Голсуорси Тургеневым, Форд Медокс Форд высказывал тревогу, как бы оно не повредило самобытному развитию Голсуорси. Но этого не случилось, и подобные опасения оказались напрасными. Голсуорси творчески воспринял реалистические традиции тургеневской прозы: его создания отличаются соразмерностью частей, глубоким лиризмом; особенно поэтичны интермедии «Саги о Форсайтах».
Внимание Голсуорси властно привлек гений Толстого. Если бы Голсуорси спросили, какой роман он назвал бы «величайшим из всего написанного», то, но его словам, он, не колеблясь, назвал бы «Войну и мир». Своеобразие этого романа Голсуорси видит в том, что, как и в других своих произведениях, Толстой пользуется в нем собирательным методом: он дает бесконечное количество явлений и живописных деталей. В противоположность Тургеневу, который полагается больше па отбор фактов и расположение материала, на настроение и поэтическое равновесие, Толстой «заполняет все промежутки, ничего не оставляя воображению читателя, и делает это с такой силой и свежестью, что неизбежно увлекает его».

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск