Лев Толстой и английские писатели ХХ века. (часть 2)

бумажных шариков-пуль, но ни один не наносит раны прямо в лицо, как, например, Толстой,— впрочем, совершенно нелепо сравнивать с Толстым» 36.
В дневниковой записи от 26 сентября 1922 г. Вирджиния Вульф останавливается на своей беседе с Элиотом об «Улиссе» Джойса. «Эта книга, но словам Элиота,— пишет она,— будет вехой, потому что она разрушила традиции XIX в. <…> Она показала бесплодность всех английских стилей. Томас полагал, что некоторые части романа прекрасны. но в нем не было «великой концепции», это не входило в намерения Джойса. Томас полагает, что Джойс сделал все, что был намерен сделать. Но он не думает, что Джойс достиг нового проникновения в человеческую природу; он не сказал ничего нового, как это сделал Толстой» 37.
Великие художественные открытия Толстого предстали перед двумя собеседниками со всей очевидностью. Примечательно, что Вирджиния Вульф но достоинству оцепила психологическую глубину реалистического романа Теккерея «Пенденнис». В то же время она резко осуждала тех английских писателем, которых относила к представителям фотографического реализма, противопоставляя им русскую литературу с ее «способностью проникнуть сквозь плоть и обнаружить душу».
По убеждению Дж. К. Джонсона, «Вирджиния Вульф несомненно многим обязана русским писателям XIX в.— Достоевскому, Толстому, Чехову и Тургеневу» .

Одна из наиболее заметных и важных демократических тенденций, проявляющаяся в английской литературе послевоенного времени, состоит в стремлении вернуть ей былую самобытность и престиж, опираясь как на великие национальные реалистические традиции, так и на художественные открытия русской классической литературы. Существенная сторона этого процесса — критический пересмотр воззрений па модернизм, или, но другой терминологии, авангардизм как на наиболее современный путь развития литературы XX и.
Показательна в этом смысле позиция Джона Б. Пристли. Отдаваясь в книге эссе «Табулятор опущен» свободному потоку воспоминаний, набрасывая живые портреты Шоу, Уэллса, Беннета, Уолпола, Грэма Грина, Пристли поднимает вопрос о высокой миссии искусства романиста. Пристли с симпатией относится к поискам новых путей, но выступает против коренной ломки романа как жанра. Писатель не может согласиться с тем, что Джойсу удалось найти новый путь для современной романистики: «По своему талантливый и причудливый Джойс,— пишет Пристли,— не двинул вперед развитие романа (…) Джойс был одарен гениально, однако он вовсе не романист» .
Размышляя об уроках прошлого и судьбах современного романа, Пристли дает высокую оценку повествовательному мастерству Толстого. Он был, но словам Пристли, прирожденным романистом: «Толстой, безусловно, обладал этим даром, без него он не смог бы создать «Войну и мир». Толстой — мастер непринужденного, вольно текущего повествования» .
Во многих интервью и беседах Чарльза Сноу проходит мысль о том, как близки и дороги ему реалистические традиции английской и русской литератур, как несомненна для него бесперспективность и бесплодие авангардистских и модернистских концепций.
Непреходящую ценность для Сноу имеет наследие таких великанов, как Чарльз Диккенс и Лев Толстой, которого он считает «величайшим из романистов». «Когда мне было двадцать лет,— писал Сноу в письме к И. И. Анисимову,— я преклонялся перед Достоевским. «Братья Карамазовы» оказали на меня такое сильное воздействие, как ни одно другое произведение художественной литературы. Я по-прежнему считаю Достоевского великим писателем, однако моя привязанность к нему в сравнении с Толстым оказалась далеко не столь прочной. Незаметно для меня самого авторитет Толстого в моих глазах становился все выше, а авторитет Достоевского слегка понижался» .
На вопрос корреспондента журнала «Обозрение английской литературы», не возникает ли у Сноу желания что-либо улучшить в своих романах, он ответил: «Конечно, возникает. Всякий раз, как я читаю Толстого, я страшно завидую его дару делать сцену живой, его совершенно мгновенному чувственному восприятию всего, на чем ни останавливается его взгляд. Очень немногие романисты наделены этим даром, и я, разумеется, не обладаю им; именно этому дару я завидую больше всего»
Сноу решительно возражает тем критикам на Западе, которые авторские отступления в «Войне и мире» рассматривают как композиционный недостаток: «На Западе обычно упоминают о них с сожалением, так как у нас распространено мнение, что без них книга стала бы более совершенным художественным произведением. Я с этим никак не могу согласиться. Эти отступления, думается мне, несут в произведении важную композиционную функцию, роль которой Толстой отлично понимал. Он добивался того, чтобы ею искусство производило впечатление полной безыскусственности. На самом же деле автор «Войны и мира» был, конечно, художником, творчество которого носило глубоко сознательный характер, и только благодаря его исключительному мастерству эти длинные исторические экскурсы создают у читателя полное впечатлен не, будто книга писалась сама собой» .
Толстой возбуждал у английского писателя стремление к созданию пластических образов, ясной, богатой смысловыми оттенками прозы, чуждой аффектации и вычурности. Именно эти черты и отличают Сноу как вдумчивого и проницательного рассказчика.

Путь к Толстому был для Айрис Мэрдок не легок и не прост. В ранних своих романах талантливая писательница склонялась к философии экзистенциализма. С течением времени ее философско-эстетические взгляды изменялись. Сложились прочные решения: «Это — моя работа, это — мои друзья, это — моя семья, это — моя страна, и делаешь для них все, что можешь. Страх и тревогу нельзя просто взять и перечеркнуть, но страх и тревога не должны быть нормальным состоянием. Вот почему — из-за его позитивности в чувства большой семьи — я преклоняюсь перед Львом Толстым»
Испытывала ли Айрис Мэрдок влияние Толстого? но всей вероятности, это влияние вольно или невольно проявлялось в углубленном психологическом раскрытии писательницей личности героя. Но сама она ответила на этот вопрос так: «Нет. Мне хотелось бы этого, но, я думаю, на меня большее влияние оказали Генри Джеймс, Достоевский, разумеется, Диккенс и Джейн Остин, которую я обожаю» .
Айрис Мэрдок считает себя продолжательницей традиций английского реалистического романа: в который раз, признается она, «я перечитываю и Пруста, и Диккенса, и Джейн Остин, и гениев русского романа»
Вспоминая о трактате Толстого «Что такое искусство?», Айрис Мэрдок пишет: «Толстой правильно говорит: оценка достоинства искусства, то есть чувств, которые оно передает, зависит от понимания людьми «смысла жизни, от того, в чем они видят благо и в чем зло жизни» . Она выделяет Толстого как величайшего романиста мира, а Шекспира — как величайшего драматурга. При этом она подчеркивает способность Толстого создавать произведения трагического накала, с ярко выраженными и незабываемыми характерами, с их пластической наглядностью.
Критически оценивая современную литературу, Айрис Мэрдок напоминает о больших реалистических традициях литературы XIX в. «Современная литература дарит нам,— пишет Айрис Мэрдок,— триумф невроза, триумф мифа <…> Нашей социальной этике недостает творческой жизненности, и она больше занята исследованием институтов, чем созданием характера. В метафизических романах, составляющих лучшую и наиболее значительную часть нашей литературы, герой — одинок» .
Выступая на конгрессе ПЕН-клуба в Лондоне в августе 1976 г., посвященном проблеме взаимосвязи правды И художественного вымысла, Айрис Мэрдок говорила о значении традиций Диккенса и Толстого: «Мы но позволим конструктивистам отнять у нас эти традиции (…) В признании обществом, читателем — смысл жизни и работы автора. Искусство — постоянный источник утешения для всех. Оно может придавать значимость даже самым тривиальным событиям <…> Роман в большей степени, чем другие литературные жанры, умеет выразить трагедию жизни нашей и любой другой ЭПОХИ. Именно поэтому значение романа все время возрастает».
Толстой в представлении Айрис Мэрдок выражает то бескомпромиссное стремление к художественной правде, которое и создает великий художественный мир, поражающий воображение читателя своими немеркнущими образами.
*
Русская литература всегда вызывала у Джеймса Олдриджа самый острый и неподдельный интерес. Писатель восхищался силой разящей сатиры Гоголя, его неистощимым юмором. В статье «За что Англия поклоняется Тургеневу» Джеймс Олдридж раскрыл вдохновляющую силу «Записок охотника», оставивших неизгладимый след в сознании англичан своей простотой, реализмом и лирической экспрессивностью. Писателя привлекал образ Горького как буревестника революции. Но к Толстому Олдридж в своих беседах и размышлениях о силе

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск