Лев Толстой и английские писатели ХХ века. (часть 2)

Голсуорси восхищало высокое мастерство Толстого-художника: «Он, как никто другой, в своем повествовании создает непосредственное ощущение действительной жизни. Толстому чужда та преднамеренность, которая так часто губит произведения утонченных Писателей. Толстой полностью отдавался своим порывам как творческим, так и реформаторским».
Совершенно очевидна полемическая направленность этюда Голсуорси о Толстом (1924), где автор «Войны и мира» противопоставляется современным модным течениям: «Живописец, который полжизни мечется, мучительно решая, кем ему быть — постимпрессионистом, кубистом, футуристом, экспрессионистом, дадаистом (или как они там еще сейчас называются), который постоянно копается в себе и силится найти какую-то неведомую удивительную форму и меняет свои эстетические взгляды, проделывает бесплодную работу. Но когда художник захвачен темой, все сомнения насчет того, как ее выразить, разрешаются сами собой — и рождается шедевр».
В письмах Голсуорси дана особенно высокая оценка созданий Толстого-художника, которого он ставит выше Тургенева и Достоевского .
Голсуорси был полон восхищения «Анной Карениной»: «Я склонен думать,— писал он переводчице Констанции Гарнет в письме от 10 мая 1902 г.,— что Толстой будет рассматриваться потомством наравне с Шекспиром». В его произведениях есть «что-то совершенно новое, ни с чем это новое нельзя сравнить (…) он достигает повой и более глубокой степени самосознания и, следовательно, анализа» .
До самых последних дней Толстой продолжал интересовать Голсуорси. В 1932 г. он писал: «Я все еще продолжаю перечитывать Толстого, и мне хотелось бы располагать большим временем для этого. Но я читаю его как мастера романа, а не как проповедника» 20.
Голсуорси отвергал мысль о прямом влиянии на него Толстого, но бесспорно, что он видел в Толстом союзника, отстаивая в полемике с модернистами эстетические принципы реализма.
*
Острое ощущение пороков буржуазной общественной системы — источник критического начала в творчестве Герберта Уэллса — фантаста и бытописателя. Ироническое и саркастическое обличение общественных недугов составляет одну из сильных и привлекательных сторон обширного наследия Уэллса.
Критика буржуазной цивилизации, которую Уэллс находил у Толстого, несомненно привлекала его внимание. В одном из писем Уэллс с полной определенностью выразил свои симпатии к великому русскому писателю: «Думаю, я прочел все Ваши произведения, которые переведены на английский язык. Ваши «Война и мир» и «Воскресение»,— на мой взгляд,— самые великолепные и всеобъемлющие романы из тех, которые мне когда-либо удалось прочесть». В этом же письме Уэллс напомнил, что он послал свои книги Толстому «как вещественные свидетельства» «восхищения и любви» которые вместе с писателями своего поколения питал к Толстому.
Весьма поучительна и характерна полемика, возникшая между Гербертом Уэллсом и Генри Джеймсом, нашедшая большой резонанс в английской печати и освещенная в работах советских исследователей. Вызвавший эту полемику вопрос, в сущности, касался проблемы воздействия Толстого на английскую литературу и перспектив развития английского романа: стоит ли современным английским писателям, в частности Беннету и Уэллсу, продолжать традиции Филдинга и Диккенса или им стоит воспринять традиции Толстого, в произведениях которого Генри Джеймс находил полное пренебрежение к экономии слова и архитектонике композиций? Влияние русской литературы, в частности Толстого, на английских писателей, но наблюдению Генри Джеймса, протекало но разнообразным и многочисленным каналам, хотя и не оказывало на них положительного воздействия (в частности, он назвал Уэллса и Беннета). Оно приводило, как он полагал, не к художественному совершенству, а к перенасыщению произведений идеями и фактами. В качестве руководящих творческих принципов Генри Джеймс выдвигал принципы «отбора и единства».
Герберт Уэллс, естественно, не мог оставить без ответа эти суждения Генри Джеймса. Как бы Уэллс ни был порой односторонен в своих полемических контрударах, он метил в уязвимые места позиции Генри Джеймса, чьи произведения — при всем художественном совершенстве — страдали известной отрешенностью от живого потока жизни. В заостренно-полемической, гротескной форме Уэллс, в сущности, высказывал те же мысли, что позднее высказал и Б. Шоу. «Генри Джеймс,— писал Шоу американке Молли Томкинс 12 января 1927 г.,— чувствовал себя в Америке заживо похороненным; но, приехав сюда, стал только мумией» .
Полемика двух крупных писателей обнажила возрастающее влияние русской литературы на английский литературный процесс и ту остроту споров, которыми сопровождалось русское «вторжение» в Англию.

Разрыв с эстетской группой Блумсбери, возглавляемой Вирджинией Вульф, позволил Эдварду Моргану Форстеру стать на позиции реализма и создать свой лучший роман «Поездка в Индию» (1924), отличающийся антикиплинговской направленностью в освещении колонизаторской «миссии белого человека». Неприятие образа жизни, а главное — образа действий высокомерных «англо-индейцев», деспотически распоряжающихся судьбами угнетенных народов Индии, ясно сказалось в этом замечательном реалистическом романе.
Весной 1927 г. Форстер выступил с циклом лекций в Тринити Колледж (Кембридж), опубликованных под названием «Аспекты романа» и переизданных в 1962 и 1963 гг. Большое место в этой книге отведено размышлениям писателя о структуре романов Толстого, где особо выделен повествовательный аспект. «Война и мир», считает Форстер,— великий роман, простирающийся как во времени, так и в пространстве, и это чувство времени воздействует на нас подобно музыке. «Великие струны начинают звучать после чтения романа «Война и мир», и мы не можем точно сказать, что вызывает их звучание. Оно не возникает из повествования, хотя Толстой <…> и очень интересуется тем, как дальше будут развертываться события. Оно возникает из всей картины необъятного пространства России, на котором рассеяны эпизоды и характеры, из вида мостов и замерзших рек, дорог, садов, полей, которые заключают в себе и величие и особую мелодию. Многие романисты наделены чувством меры. Очень немногие наделены чувством пространства <…> Пространство — владыка «Войны и мира», а не время» .
Время и его непрерывное течение, но мысли Форстера,— также важный аспект романа. «Но вот есть одна романистка, которая пыталась упразднить время, и ее неудачи поучительны: Гертруда Стайн. Идя намного дальше, чем Эмилия Бронтё, Стерн или Пруст, Гертруда Стайн разбила часы и разбросала их части но всему свету <…> и сделала она это не из-за каприза, а из благородных побуждений: она надеялась освободить художественную литературу от тирании времени и выразить жизнь только но ее значению. Она потерпела неудачу, потому что, если художественное произведение освобождается от времени, оно совсем не сможет ничего выразить <…> Она хочет упразднить повествование как таковое, последовательность в хронологии <…> Она не может этого сделать, но упраздняя последовательности в предложениях» .
Внимательно анализируя итоги экстравагантного эксперимента Гертруды Стайнг, Форстер приходит к твердому убеждению, что этот эксперимент был обречен на неудачу.
Форстер придает большое значение последовательному и целостному развитию характеров в романах Толстого, в частности в «Войне в мире».
В сборнике статей«Эбангерская жатва» (1936) он противопоставляет естественное, непрерывное развитие характеров в «Войне и мире» «прерывистому» в романе Вирджинии Вульф «Миссис Дэллоуэй», построенному на изображении «моментов бытия».
Вирджиния Вульф проявляла живой интерес к русской литературе, особенно к Толстому, и это легко прослеживается но ее критическим статьям, дневниковым записям, находит отражение в переписке, в частности с С. С. Котелянским, которому писательница помогала в 1922 и 1923 гг. переводить Толстого и Достоевского. Вирджиния Вульф восхищалась «поразительной интеллектуальной мощью Толстого , считала автора «Войны и мира» «величайшим из всех романистов» .
Писательницу, судя но ее признанию, всегда поражала и волновала реальность художественных созданий Толстого. «Всегда та же реальность — впечатление, как будто касаешься оголенного электрического провода»,— записывает Вульф в своем дневнике от 21 марта 1940 г. Ее поражала и восхищала прямота и правдивость произведений Толстого: «И все же он против фотографическою реализма» 35,— подчеркивает Вульф.
Толстой служит для Вирджнпии Вульф высшим мерилом для оценки художественной силы произведения. Записи в ее дневнике свидетельствовали о чувстве разочарования, возникавшем при чтении «Улисса» Джойса и сопоставлении этого романа с произведениями Толстого: «Я чувствовала, что брызжут мириады крохотных

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск