Из художественного опыта Л.Н.Толстого (часть 2)

драматическая линия отношений, где книжное и народное слово переживает богатые и сложные коллизии, в которых легко просматриваются подлинные коллизии русской жизни начала XX в., возникающие в процессе ее революционного преобразования.
Столкновение истины сказочного, фантастического и лжи «факта», мысли верной и острой «как шпага» и мысли «выдуманной», как выдумывают себя люди, слова, идущего от жизни, и пустого слова — содержательно-стилевая проблематика активизации искусства слова, направленного на преобразование жизни.
В «Детстве» Горького, так же как в «Детстве» Толстого, два плана повествования: один связан с детским видением мира, другой — мир взрослого повествователя. Но на этом сходство кончается и начинаются различия.
У Толстого два плана — это изображение и осмысление изображаемого, а совмещение этих планов подчинено воссозданию «настоящего времени» повествователя. Но в соотношении времен существует композиционный и стилевой разрыв, в повествовании сохраняется и отчетливо ощутима хронологическая дистанция между словом героя действующего, непосредственно воспринимающего мир, и словом героя повествующего и обращающегося из своего «настоящего» в «настоящее» ребенка.
Движение, рост сознания между двумя эпохами жизни единого «я» есть процесс становления человека как личности и есть смысловой каркас произведения Толстого.
Толстой все время подчеркивает дистанцию между непосредственным видением и последующим осмыслением жизни, эта дистанция закрепляется в соотношении времен лица действующего и лица говорящего: «счастливая невозвратимая нора детства!» и т. д. Это как бы кульминация в обозначении расстояния между двумя моментами одного и того же «я».
У Толстого — повествование о прошлом повествователя, у Горького — рассказывание. Может показаться, что это разграничение приблизительно и условно. Но мы постараемся показать, что оно существенно, что в нем выражаются очень разные художественные концепции «детства», соотношения детского, «чистого», «идеального» сознания и взрослого опыта, зрелой мысли.
Герой у Толстого видит жизнь и переживает свой опыт, но еще «не может» сам выразить его, облечь в слово свое видение и «нуждается» в этом смысле в своем alter ego, который находит нужные слова, соответствующую интерпретацию и оценку происходящего. Персонаж ничего, однако, в самом повествовании «не знает» о повествователе и бессилен вставить свое слово в его речь, а повествователь бессилен перед временем, которое проложило водораздел между ним — теперешним, пишущим — и им как лицом действующим в повествовании. В сущности, это традиционные, специфические отношения между героем и автором и литературном произведении.
У Горького рассказывание «от Алеши Пешкова» и «от Максима Горького» совмещены в сложное единство, не знающее иерархического соподчинения автора и персонажа. Рассказывание от лица персонажа и от автора у Горького как бы одновременно, одномоментно. Временная дистанция между событием и словом снимается в художественном совмещении слова героя и слова рассказчика. Происходит как бы удвоение эстетической активности, говорящий присутствует своим словом в потоке событий окружающей персонажа жизни; в свою очередь персонаж своим словом вступает в прямой контакт с повествующим в акте общего рассказывания о жизни.
У Толстого — иерархия голосов, разные и разномоментные планы. У Горького эти планы не только взаимодействуют между собою, но и взаимно проникают друг друга: голос персонажа входит в повествование, становится функционально соавторским, а голос автора включается в динамику действия, входит в одну плоскость с голосом персонажа.
Когда говорится: «Однажды я подсмотрел, как она (бабушка.— II. Г.), держа на ладони мои пятаки, глядела на них молча и плакала» (15, 196).— это непосредственная реакция молодого героя, но тут же она осложняется видением и словом писателя, его реакцией, ищущей пластичного воплощения: «Одна мутная слеза висела у нее на носу, ноздреватом, как пемза».
Или: «Осторожно вынув раму, дед понес ее вон, бабушка распахнула окно — в саду кричал скворец, чирикали воробьи; пьяный запах оттаявшей земли палился в комнату, синеватые изразцы печи сконфуженно побелели, смотреть на них стало холодно. Я слез на пол с постели.
— Босиком не ходи,— сказала бабушка.
— Пойду в сад.
— Не сухо еще там, погодил бы!
Не хотелось слушать ее, и даже видеть больших было неприятно» (15, 173).
«Видеть больших было неприятно» — от Алеши, а «синеватые изразцы печи сконфуженно побелели» — стилевой жест писателя. При этом никакой формальной, композиционной границы между этими планами сознания в рассказе нет. Но в приведенных примерах слово автора, отличающееся от непосредственного отчета о впечатлениях героя, еще во многом скрыто, требует своей реконструкции.
Пример более открытого взаимодействия голосов:
«Я пошел в сад и там, в яме, увидел его; согнувшись, закинув руки за голову, упираясь локтями в колена, он неудобно сидел на конце обгоревшего бревна». Это — свидетельство очевидца, одномоментность действия и фиксации. Эта одномоментность продолжена и в следующем фрагменте: «Вечер был тихий…», но голос Алеши сникает и продолжением его звучит голос автора: «…кроткий, один из тех грустных вечеров бабьего лета, когда все вокруг так цветисто и так заметно линяет, беднеет с каждым часом… Все немотно и тихо… В такие минуты родятся особенно чистые, легкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами» (15, 108)
Рассказ «от Алеши» перешел в повествование «от Максима». И, наконец, возникает третий тон — прямого авторского суждения: «Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звезды, обжигая душу печалью о чем-то, ласкаются, тревожат, и тут он» кипит, плавится, принимая свою форму на всю жизнь, тут создается ее лицо» (15, 108).
Это кажется похожим на ретроспективные лирические включения повествователя в «Детстве» Толстого; в действительности, однако, это нечто принципиально иное, чем толстовский авторский комментарий, объяснение, осмысление и оценка происходящего. Суждение автора однородно но типу повествования с рассказыванием «от персонажа». Это не реплика со стороны, не взгляд из другого времени, не переход в другое измерение, но другой голос, который может позволить себе зазвучать и совершенно самостоятельно: «Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряги, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растет доброе — человечье, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой» (15, 194).
На последовательном переплетении двух голосов и построена трилогия, динамика рассказывания создает объемную передачу динамики жизни. Одновременность звучания голосов и двуединство повествовательных пластов, взгляд как бы изнутри действия и извне, явление, факт, событие и суждение о них, не вынесенное за скобки повествования, а включенное, впрессованное в него — таков рисунок повествования в горьковском «Детстве».
Для Горького становление человеческого характера от первых впечатлений бытия до зрелости — один из основных принципов жанрообразования. Здесь принцип подчиняет себе и жизнеописание личности и хронику исторических событий. В отличие, например, от романов Диккенса, горьковские жизнеописания носят ощутимо исторический характер («Дело Артамоновых»). В драматургии этот принцип дает ретроспективную композицию всей прежней жизни героев, «обратную» перспективу жизни, идущей к переломному и историческому рубежу («Егор Булычев»).
Доминирующее значение художественного осмысления личности, человеческого характера «от рождения» и «до смерти» прослеживается начиная от ранних вещей писателя («Горемыка Павел», «Трое»), проходит через зрелый период творчества («Фома Гордеев», «Жизнь Матвея Кожемякина») и оказывается чрезвычайно существенным для понимания специфики и сущности «лебединой песни» художника — «Жизни Клима Самгина».
Художественное освоение жизни через «четыре эпохи» человеческого существования, если пользоваться терминологией Толстого, оказалось чрезвычайно существенным для реализма XX в. с его стремлением к охвату существенных моментов революционной эпохи, исторического движения жизни в переломные, катастрофические моменты. Разработанное Толстым и продолженное Горьким исследование

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск