Из художественного опыта Л.Н.Толстого (часть 2)

«Детства», «Отрочества» и «Юности».
У Толстого в его поэтике и стиле, в присущей им противоречивости, запрограммировано прощание с детством, утверждение идеальной установки на доброе и прекрасное в жизни и вместе с тем раскрытие «эрозии» в человеке лучших его задатков и предпосылок в реальных условиях жизни. Иртеньев, проходя но кругам «детства», «отрочества», «юности», движется к глубокому и трудному разладу с самим собой. Этот путь по-своему повторен затем и Нехлюдовым (из «Утра помещика» и «Люцерна»), и Олениным, и Пьером Безуховым, и Левиным, и затем вновь Нехлюдовым (из «Воскресения»). Однако в результате эволюции таких во многом близких характеров, близких также самому автору, совершается процесс в чем-то более противоречивый и сложный, нежели тот, который получил обозначение «утраченных иллюзий» в творчестве многих художников слова, начиная с Бальзака и Флобера и вплоть до Луи Арагона. Детское сознание для Толстого — не просто прекрасный, но невозможный в условиях антагонистической действительности идеал. Это не иллюзия, с которой вынужденно расстается взрослый человек с тем, чтобы только скорбеть о «счастливой» поре детства. Детское сознание сохраняет для близких писателю героев Толстого непреходящее значение, потому что как бы ни был тернист их жизненный путь, как бы дорого они ни платили за утраты и потери, наносимые им жизнью, все-таки это путь исканий, попытка сохранить свою личность, сохранить истинно человеческое в себе.
В результате столкновения с беспощадной несправедливостью и бессмысленностью существующего уклада жизни совершается не столько «выветривание» детского сознания из характера этих людей, но скорее «выветривание», «эрозия» самого человеческого характера, немыслимого без сопричастности истинно человеческим ценностям, без реализации их в самой жизни.
Личность для Толстого — это цельность, это единство, в котором «память» детства сохраняется, сопрягается, входит в снятом виде в дальнейший опыт жизни. Без этой живой и очевидной преемственности лучшего в человеке в жизни народа совершаются и все более нарастают проявления «разрушения личности».
Особое значение этой проблематики именно для русской классической литературы с ее пафосом правдоискательства подтверждается творчеством не только Толстого, но и такого во многом противоположного ему художника, каким был Достоевский. Проблема детского сознания, его места в жизни, его сопричастности проблемам «правды-истины», взыскуемым писателем и его героями, проходит через роман о князе Мышкине, через повествование об Алеше Карамазове, обреченного окунуться «в мир» как он есть и подвергнуться, но замыслу писателя, искусу «великого грешника», она же обусловливает «сквозное действие» в «Подростке».
Новая, революционная эпоха поставила искусство перед необходимостью нового осмысления жизни. Ранний Горький, впервые обратись к наметкам автобиографической темы, сталкивается с воздействием инерции широко распространенной у многих русских и западноевропейских писателей трактовки «разложения личности», утраты детского сознания под неумолимым натиском прозы жизни, ее жесточайших противоречий и антагонизмов. Показательно в этом отношении уже название первого горьковского опыта: «Изложение фактов и дум, от взаимодействия которых отсохли лучшие куски моего сердца». Это обозначение прежде всего пути утраты иллюзий и деградации человеческого в человеке. Но в автобиографической трилогии Горького, которую он создает в революционную эпоху, на той же жизненной канве возникает новая интерпретация, новое художественное решение темы. Писатель показывает мужание героя, проходящего через тяжкие испытания. Это путь к истине, к истинному в жизни через сближение с народным взглядом на вещи. Это путь всеобъемлющего «сопротивления среде».
Бабушка говорит ему: «Взрослые — люди порченые; они богом испытаны, а ты еще нет, и — живи детским разумом». Задача человека на земле — пройти испытания жизнью и сохранить человечное и человеческое в себе.
«Детское сознание» присуще основному персонажу автобиографической трилогии не изначально. Он не просто сохраняет, но вырабатывает в себе миросозерцание, в которое входит сказочный, прекрасный мир бабушки, по-своему доступный многим спутникам Алеши — и «Хорошему Делу», и, конечно, Цыганку. Последний в восприятии героя трилогии сам сродни Ивану-Царевичу и Ивану-Дурачку из русских сказок. Интересно сказано о крючниках-татарах: «Нам правились эти огромные люди, на подбор — силачи, в них было что-то детское, очень попятное,— меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьезное отношение друг к другу» (15, 201).
Детское сознание входит во внутренний мир героя через мудрость сказки, былины, предания, легенды. Через сказочную этику, оптимизм, героику и через меткое и глубокое слово индивидуальное сознание соединяется с миром народной жизни. Своеобразным отзвуком этой эстетической концепции явился доклад Горького на Первом съезде советских писателей. Писатель поставил во главу угла исторические связи литературы с народным творчеством, с утверждением прекрасных и добрых начал жизни.
Автобиографическая трилогия Горького стала уникальным явлением мировой литературы. В ней нашло глубокое художественное выражение взаимодействие авторского сознания, детского сознания и сознания народного. Детское сознание сохраняет особое художественное значение во всестороннем исследовании жизни. Поставив два «я» рядом, писатель видит в каждом из них необходимый элемент в творческом исследовании жизни, в утверждении идеального сознания в его непреходящих ценностях. Именно в этой связи, пользуясь одним из высказываний героя Герцена, упрекавшего Гёте, что он занимается не биографией человечества, но своей собственной, можно сказать, что Горький, обращаясь к биографии Алеши Пешкова, занимается биографией человечества, историей народного сознания, причем не как формой всеприятия жизни (вспомним осуждающие слова о бабушке, которая потеряла возможность понимать и видеть за сказкой повседневную жизнь), но как особой формой доверия к народной жизни. «Она рассказывала мне сказки или свою жизнь, тоже подобную сказке» (15, 35).
Народный взгляд на вещи, склад мысли, образность, меткое слово, по-своему звучащее внутри повествования от лица персонажа и от лица автора, входит в структуру горьковского повествования.
В частности, как ни у одного другого писателя, портретные зарисовки, характеристики людей, оценки их внутренней сущности насыщены у Горького мотивами эпоса, сказочными и басенными образами и параллелями. И если идти дальше, то близость народного и природного начал и составляет общий фундамент художественного мира писателя, придает ему прочность и основательность, несмотря на известное «невнимание» автора к миру природы, к пейзажу.
Через рассказывание и в рассказывании природный мир и живая природа не только присутствуют, но в художественном и смысловом плане занимают очень большое место. Отметим некоторые проявления этого в стиле: «…среди кухни огнем пылал Цыганок, реял коршуном, размахнув руки точно крылья, незаметно передвигая ноги; гикнув, приседал на пол и метался золотым стрижем, освещая все вокруг блеском шелка, а шелк, содрогаясь и струясь, словно горел и плавился» (15, 39), «медведицей двигалась бабушка» (15, 44), «она рычит» (15, 51), «она была так же интересна, как пожар», она называет коня — «мышонком», дед — «рыжий хорек» (15, 112), «он вдруг усмехнулся, повернул шею, точно козел» (15, 135), о посетительнице магазина — «она напомнила мне Василису Прекрасную» (15, 217), больные «похожи на мертвых воробьев» (15, 228), у одного из них «ежовая голова» (15, 229).
Или целый мир уподоблений: «Вот высунулась из окна волосатая башка лодочника Ферманова, угрюмого пьяницы, он смотрит на солнце крошечными щелками заплывших глаз и хрюкает, точно кабан… Болтливая кухарка домохозяина, остроносая, густо обрызганная веснушками, похожа на кукушку, сам домохозяин — на старого ожиревшего голубя, и все люди напоминают птиц, животных и зверей» (15, 248).
«Началась и потекла,— говорится о детских годах Алеши,— со страшной быстротой густая, пестрая, невыразимо странная жизнь. Она вспоминается мне как суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но мучительно правдивым гением» (15, 20).
Жизнь — пестра, невыразимо странна, в ней многое хочется повествователю «оспорить» и «отвергнуть», но это — «суровая сказка», причем, сказка* рассказанная добрым, мучительно правдивым гением.
Здесь и берет свое начало в художественном мире писателя единение детского и народного сознания, как в чем-то глубоко родственных явлений честного, правдивого и вместо с тем идеального, позитивного отношения к жизни, к человеку.
То, что в творчестве Горького часто определяют как рассказывание, было для писателя соединительным звеном между жизнью персонажа и народной жизнью. В ходе рассказывания происходит не только оформление самосознания героя, становление характера «постоянно растущего человека» и приобщение его к корням народной жизни и народного сознания, но идет и процесс самосознания народной жизни в этом взаимодействии и взаимовглядывании друг в друга. Через всю трилогию проходит сложная, подчас

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск