Из художественного опыта Л.Н.Толстого (часть 2)

Выше шла речь о толстовском универсализме в разработке тех или иных аспектов художественного видения. Остановимся конкретнее на одном из них, казалось бы далеко не основном, и проследим присущее и этому аспекту качество всеохватности. Речь пойдет о модификации автобиографического начала, о детском сознании.
Ромен Роллан сказал об изумляющем в Толстом «соприкосновении с силами земли», позволяющем создать поистине художественный космос. У самого Толстого есть поразительная фраза, как бы перекликающаяся со словами Роллана,— он говорит о «земной стихийной энергии» (62, 410—411). Но сказанное загадочным образом соотносится тут же со словами об «энергии заблуждения». Толстому, для того чтобы начать новое свое творение, «недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения». Не энергии истины или хотя бы неведения, но заблуждения, которое для него сродни «земной стихийной энергии». Итак, энергия заблуждения — стихийная энергия жизни. И тут невольно вспоминаются, как всегда очень конкретные и бесконечные в своем внутреннем содержании, строки Пушкина: «…если б молодость знала, если б старость могла». Старость знает — молодость может; она полна стихийной силы, истинной в своей природной непосредственности и естественности. Это не невежество, а сила чистоты, непосредственного устремления детского сознания верить и знать. Вот что необходимо толстовскому миру, чтобы быть истинным, чтобы обладать «общим чувством жизни».
Детское сознание и оказывается тем феноменом, в котором запечатлен процесс постоянного возникновения и продолжения жизни, «вечных вопросов» и всякий раз их повой трактовки, нового звучания. В нем чистота и в этом смысле наивная истинность, априорность добра. Другими словами, некоторая исходная константность критериев. И вместе с тем — искание истины, проверка жизнью критериев доброго и прекрасного, обращение к текучести и изменчивости этих свойств в человеке, к условиям его существования, не всегда понятного ребенку, мужающему, растущему в этой встрече с непонятной сложностью жизни. Доверие к жизни и необходимость ценностного подхода к ней.
Факт и оценка факта. Логика мысли и логика вещей, определенность и подвижность истины — таков далеко не полный круг вопросов, с которыми мы сталкиваемся уже в повести «Детство», а затем и в связанных с нею «Отрочестве» и «Юности».
«Счастье — есть добродетель. Юность чувствует это бессознательно»,— сказано в «Романе русского помещика» (4, 363). Слова вполне применимые к миру героя трилогии Николеньки Иртеньева.
В детском сознании скрыт тот «замок», в который сходятся своды природного и общественного, социального и семейного, постоянного (вновь и вновь возникающего в первозданности восприятия мира с точки зрения нравственной чистоты и идеала), устойчивого и подвижного, исторически обусловленного.
Толстовская трилогия — «Детство», «Отрочество» и «Юность» — опыт воссоздания движения вполне определенного человеческого «я» в окружающей его среде, формирование этого «я» в этом процессе, в этом движении, выработка личности, системы акции и реакций данного «я», его включенность в ход общих событий. В этом известное продолжение традиций Bildungsroman и вместе с тем пересмотр многого в них: исследование жизни в реальной динамике объективного и субъективного.
На первый взгляд незначащий конфликт возникает между автором «Детства» и редактором «Современника». Н. А. Некрасов напечатал первое произведение молодого Толстого под заглавием «История моего детства». Узнав об этом уже как о свершившемся факте, Толстой в письме к Некрасову с горячностью отстаивает не столько свое авторское право, сколько существенное в направленности своего произведения: кому интересно знать о моем, подчеркивает он, детстве?
Для писателя детство — это одна из эпох развития и становления личности. В ней заложены истоки близкой природному, естественному и народному существованию, непосредственного, органического понимания и восприятия жизни.
В художественной системе Толстого быть и знать — не источник противопоставления «мира» и отдельного «я», а, наоборот, их сопряжение. Отсюда берет начало движение к сущностным, глубинным основам бытия. Получается подвижный ряд между правдой непосредственности факта и первопричинами сущего, между данностью факта или явления и их, если можно так сказать, первозданностью. Проникнуть в данность мира, в его «бытийность», осознать и осмыслить его — значит, осознать себя в мире, а мир в себе.
Отсюда необходимость, «изобразив то, что есть, показать смысл того, что есть», и, двигаясь далее в избранном направлении, «дойти до корня», проникнуть в «узел жизни» (2, 43, 45, 233 и др.).
И зачастую не результат, а поиск, не найденное, но зреющее в человеке определяет и его самого, и его отношения с миром, с другими людьми. Ход жизни сопровождается освоением истинных человеческих ценностей.
«Детское сознание» входит в мир. В потоке жизни, в текучести человеческого сознания, в ходе исторической и социальной детерминированности происходящего оно находит всякий раз себя, как момент осмысления этого мира. Сохранить в опыте человечества проявление личности как необходимое и бесценное проявление этого опыта — так ставит вопрос писатель, варьируя самый общий постулат своего творчества: вечное, устойчивое и подвижно изменяющееся, общественно значимое и индивидуально неповторимое. Сведение, сопряжение этих величин в целостную картину бытия закреплено в caмoй структуре повествования в особой форме соотношения планов прошлого и настоящего. Мы видим мир глазами ребенка, но преломленный через опыт взрослого.
Такая сдвоенная система отношений, закрепленных в слове, служит созданию текучей, но целостной личности. В этом движении личности во времени главное не хронологическая перспектива, а характерологическая. В ходе овладения или утраты подлинного содержания, истинного смысла бытия происходит становление данного «я», данной личности.
Сам Толстой был «личностью, завершающей целый период истории своей страны» (М. Горький), пытавшейся соединить в себе и выразить в своем творчестве единство непосредственно истинного детского сознания и народного взгляда на вещи, народной мудрости, вобравшей в себя опыт тысячелетий.
5 ноября 1895 г. Толстой записывает в дневнике: «Сейчас ходил гулять и ясно понял, отчего у меня не идет «Воскресение». Ложно начато. Я понял это, обдумывая рассказ о детях — «Кто прав»; я понял, что надо начинать с жизни крестьян» (53, 69).
Толстой осуществил этот замысел, перестроив композицию «Воскресения». Суровый суд над ложным в жизни во имя истинного, справедливого, разумного устроения жизни и есть своеобразное преломление раздумий писателя, прошедшего трудный и сложный творческий путь. Почти во всех творениях Толстого исконное единство истинного, непосредственного, естественного присутствует в соединении мудро взрослого и детского непосредственно верного. Это подчас, может быть, причудливо, но несомненно соединено в старике Ерошке или Пьере Безухове, Платоне Каратаеве или Хаджи-Мурате.
Обращаясь к опыту писателей-современников в решении проблемы «детского сознания», Толстой восклицает: «Удивительно! Мальчик восемнадцати лет (имеется в виду «Семейная история» Потапенко.— Н. Г.) узнает, что у отца любовница, а у матери любовник, возмущается этим и выражает свое чувство. И оказывается, что этим он нарушил счастье всей семьи и поступил дурно. Ужасно… Ужасно то, что все эти пишущие — и Потапенки, и Чеховы, и Золя, и Мопассаны, даже не знают, что хорошо, что дурно» (84, 198—199).
Толстой со свойственной ему резкостью оценок выхватывает в первую очередь некоторую общую и существенную тенденцию.
Не без всемогущего толстовского влияния к автобиографическому жанру обращались самые разные писатели, в том числе и И. К. Гарин-Михайловский, и В. Г. Короленко.
Но в занимающем нас вопросе, пожалуй, ближе других к Толстому подходит М. Горький и по-своему развивает эту художественную проблематику. В своей автобиографической трилогии Горький обращается к феномену «детского сознания» как непреходящей ценности человеческой жизни, что позволяет жизнь отдельной личности сделать моментом биографии человечества.
Отправляясь от опыта Толстого, Горький и стремился подчинить введение детского сознания творческой задаче «собирания» русского человека, всего лучшего в нем. Он видел в этом существенный и необходимый момент утверждения гуманизма, цельного прекрасного человека в новых исторических условиях с позиций истинных ценностей и идеальных критериев. Возвращение в повествовании Горького к истинным ценностям и устойчивым критериям детского видения мира содержит и известную творческую полемику с автором

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск