Из художественного опыта Л.Н.Толстого (часть 1)

«Война и мир» Толстого строится на эпически широком историческом материале, на осмыслении войны и мира, движущих сил истории и судеб отдельных личностей. В ходе осуществления своего замысла писатель вводит обширные публицистические, историко-военные и философские разделы, воспринимавшиеся критиками как чужеродный традиционному романному содержанию материал
Совмещение несовместимых во многом стихий семейственности, личностного и частного с грандиозными историческими событиями народной жизни и вызвало к жизни совершенно особый художественный мир Толстого. В этом мире нет «принципиального различия между историческим и неисторическим сюжетом». Об этом прежде всего свидетельствует сформулированный самим писателем императив: «захватить все». Причем в этом всестороннем и широком охвате находит выражение и «строгое повествование истины», и утверждение подлинного единения людей в мире, в счастье, в истине. Другими словами, утверждается единство творческого принципа правды в искусство и концептуальной направленности всего, что писал Толстой.
Этот мир подлинных ценностей, истинно человеческий и истинно нравственный, противостоит миру ложного объединения людей в борьбе за существование, во взаимной ненависти, в кастовых и корыстных интересах. Пафос верного изображения жизни и пафос идеи сливаются в постижении полноты и целостности бытия.
Историческое и современное, общее и личное, социальное и психологическое, эстетическое и этическое в повествовании Толстого присутствуют вместе. Они закреплены и в жанрообразовательной и в стилеобразовательной структурах произведения. В марте 18G5 г. в дневнике Толстого появляется запись: «Написать психологическую историю… Александра и Наполеона» (48, 60—61). Чрезвычайно показательно это соединение двух, по сути дела, разных начал: психологического и исторического.
Для Толстого чрезвычайно важно «все смешать… и работать в этом смешанном» (51, 6). Всеохватность, сопряжение несоединимого, воссоздание художественного космоса направлены на осмысление бесконечности бытия. Как говорил Толстой, это — «соперничество с богом». И А. А. Фет не без оснований вторил Толстому: «Вы бились всеми силами стать на божески недоступную точку, хотели быть отрешенным судьей».
Художественный мир Толстого — абсолютен. Он несет черты универсализма, всеохватности, о чем свидетельствует стремление писателя и после «Войны и мира» создать роман «большого захвата», «широкого дыхания», и даже всезнания — «нужно знание всех подробностей жизни» (48-49, 124—126).
Тургенев высоко ценил гений творца «Войны и мира», но осуждал автора за, как ему казалось, непомерную гордыню и нечеловеческую претензию на всезнание. Он был не прав, когда видел в Толстом и его творениях «смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича, что-то напоминающее Руссо» 5, однако факт соединения, собирания в некоторую общность несоединимого и разнородного, подчас исключающего друг друга,— безусловно отмечен ревнивым тургеневским взглядом точно.
Толстой вошел в литературу со своим многоохватным, полифоническим повествованием в тот период, когда традиционные особенности романного жанра обнаружили свои пределы, имевшиеся здесь художественные возможности оказались уже исчерпанными. В этой связи М. Е. Салтыков-Щедрин отмечал: «…роман утратил свою прежнюю почву с тех пор, как семейственность и все, что принадлежит к ней, начинает изменять свой характер. Роман (по крайней мере в том виде, каким он являлся до сих пор) есть по преимуществу произведение семейственности. Драма его зачинается в семействе, не выходит оттуда и там же заканчивается. В положительном смысле (роман английский) или в отрицательном (роман французский), но семейство всегда играет в романе первую роль».
«Семейственность» понимается здесь в основном как проблемно-предметно-тематическая категория. В отличие от традиционного ее выражения «роман современного человека,— по мнению Щедрина,— разрешается на улице, в публичном месте, только не дома».
Итак, столкновение и даже противопоставление семейственных, частных, личностных и общественных, социальных начал в романе «в том виде, в каком он являлся до сих пор». Эту разновидность романного жанра некоторые исследователи не без основания генетически возводят к таким праформам структурных образований, как письма, дневники, путёвые заметки, мемуары, и другим видам «частной» литературы, и к первоначальному типу «закрытого» романа.
Однако еще до Толстого зародился уже и дал о себе знать и другой тип романного сознания — «открытого» миру общего в жизни людей, свободного от сюжета, основанного на семейственности или любовных коллизиях. Именно этот тип романного сознания легко генетически может быть возведен к эпическим корням, народному творчеству, героико-историческим песням, сказаниям, легендам, мифам и другим разновидностям коллективного творческого осмысления жизни, претендующего на «общественное» содержание.
Видимо, для существования разнородных интерпретаций имеются основания в самой истории становления жанра. Однако глубокие противоречия возникают тогда, когда сторонники каждой из этих точек зрения обращаются к творчеству Л. Толстого, особенно к его «Войне и миру» с тем, чтобы показать на примере этого произведения правоту своих концепций. В результате одни порицают «Войну и мир» за недостаточную выдержанность романного жанра в ней, видя в отступлениях от жанрового канона существенные художественные изъяны (П. В. Анненков), фиксируют признак семейственности в качестве одного из основополагающих и ведущих в ней (Н. Страхов). Другие подходят к ней с противоположной установки — говорят о ведущем, а то и исключительном, доминирующем в жанровой сущности «Войны и мира» историческом содержании, об эпических свойствах романа, о том, что человеческие корни в нем уходят вовсе не в романную почву, но питаются почвой эпоса, эпического народного творчества. В уходе от семейственности, в разрыве писателя с замкнутыми устойчивыми ситуациями семейно-бытового плана видят переход к

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск