Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 1)

того, „как русское общество (которое, будто бы, так недовольно бюрократией) жить не может без бюрократии, и как бюрократическое устройство полезно для прикрытия пустоты и бессмыслия содержания”4.
По мнению Толстого, подобные комитеты содействия народному образованию (желание „наивно осчастливить всю
Россию”), равно как и правительственные- проекты „устройства”, а не дело бюрократическою контроля над народным образованием, не могут принести ему ничего, кроме прямого и непоправимого зла.
Наряду с этим Толстой беспощадно обнажает классовую сущность тех ограничений, которые накладываются на образование народа либеральным „обществом”. „Я вижу людей честных, добрых, либеральных,—говорит он с явной иронией,—…которые готовы дать и дают одну сотую своего состояния бедным, которые учредили и учреждают школы и которые, прочтя это (написанное Толстым в 1-й статье „Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы”—о необычайной эстетической одаренности крестьянских детей), скажут: „Нехорошо! — и покачают головой.— Зачем усиленно развивать их? Зачем давать им чувства и понятия, которые враждебно поставят их в своей среде? Зачем выводить их из своего быта?” скажут они. Я не говорю уже о тех, выдающих себя с головою, которые скажут: „хорошо будет устройство государства, когда все захотят быть мыслителями и художниками, а работать никто не станет”. Эти прямо говорят, что они не любят работать, и потому нужно, чтобы были люди, не то, что неспособные для другой деятельности, а рабы, которые бы работали за других”.
И отстаивая в противоположность либералам и в полемике с ними право народных масс на полное удовлетворение своих духовных потребностей и обладание всем, „до чего довела вас ваша жизнь, ваших десять незабитых работой поколений”, Толстой приходит к выводу, что „русскую систему образования, такую, которая вытекала из потребностей народа”, не может „выдумывать” ни правительство, ни „комитеты”,—„надобно ждать, чтоб она сама выросла из народа”.
В самой постановке вопроса о праве народа на свое культурное самоопределение и о недопустимости идеологического насилия над нар’ дом со стороны „образованных”, т. е. правящих, классов Толстой непосредственно сближается с революционными демократами. Так, например, Чернышевский, категорически отрицая „право образованных наций производить насильственные перемены в быте подвластных им нецивилизованных народов”, с, той же категоричностью отрицал „право господствующих в государстве просвещенных сословий поступать таким же способом с бытом невежественной массы своей нации”4. „Любителей уподобления «простолюдинов детям», желающих, чтобы простолюдины жили по их фантазиям” и стремящихся „переделывать народные обычаи по своему произволу”, Чернышевский называет .любителями насилия”, которые, „хоть и умеют говорить языком цивилизованного общества, остаются в душе людьми варварских времен”.
Вряд ли нужно доказывать, что это было сказано Чернышевским в адрес русских и западных „прогрессистов”, г. е. либеральных идеологов, прикрывающих классовые и национальные формы капиталистического насилия восхвалением „блага” капиталистического прогресса” и „цивилизации”.
В тот же социальный адрес и с тем же, что и у Чернышевского содержанием, обращено и следующее утверждение ‘ Толстого: „…вмешательство верующих в прогресс, в воспитание народа, несправедливо, но выгодно для высших классов, и… их несправедливость кажется им правом, как казалось правом крепостное право”. Развернутому доказательству этого положения Толстой посвятил статью „Воспитание и образование” (1862).
Важно понять, что, видя в воспитании „возведенное в принцип стремление к нравственному деспотизму” и отрицая с этой точки зрения „общественное воспитание”, Толстой разумел под ним совершенно определенное явление—„деспотизм” правящих классов. Потому-то он с такой резкостью и настойчивостью и противопоставлял понятие „свободного образования” понятию „принудительного воспитания”. И это вносит существенный корректив в установившееся представление о реакционном характере недооценки Толстым воспитательного начала в деле народного образования. Взятое само по себе, как абстрактный всеобъемлющий и собственно педагогический принцип, оно безусловно ошибочно. Но этим ошибочным принципом у Толстого формулировалась вполне конкретная и безусловно демократическая задача предоставления народу права свободно выбирать нужные ему пути и формы образования. Демократический характер подобной задачи становится совершенно очевидным, если учесть, что „эпоха реформ” 60-х годов оставила крестьянина нищим, забитым, темным, подчиненным помещикам-крепостникам и в суде, и в управлении, и в школе, и в земстве”.
Освободить народную школу из-под помещичьей власти и либерально-правительственной опеки — вот на чем конкретно настаивал Толстой, убежденно и резко выступая против
„принудительного воспитании” народных масс. И но случайно что и самой постановке вопроса о педагогическом насилии м принудительном воспитании Толстой не только расходится (на что всегда указывается), но во многом и сходится, совпадает с революционными демократами. Совпадает в той мере, в какой придерживается общепросветительского воззрения на человека и общество. Наивный материализм этого взгляда не был до конца преодолен и революционными демократами.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск