Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 1)

мы, но то, что знания эти нехороши, ненормальны, и что нам надо с помощью народа выработать новые, соответственные всем нам, и обществу и народу, знания”.
Обращает на себя внимание наивно-демократический характер выдвигаемою Толстым критерия „ложного” и .истинного” знания: „Скажут: кто сказал, что знания и искусства нашего образованного сословия ложны? почему из того, что народ не воспринимает их, вы заключаете о их ложности? Все вопросы разрешаются весьма просто: потому что нас тысячи, а их миллионы”*.
Те же мысли с некоторыми вариантами излагаются Толстым в черновом наброске „О прогрессе и образовании* (1862). Здесь Толстой утверждает, что „наука” для того, чтобы стать „сознанием всего человечества, а не одной его части”, должна изменить свою „сущность”, „принять другие основания”.
В каком именно направлении должны были измениться, но мнению Толстого, „сущность” и „основание” науки, явствует из следующих слов: „Человек, знающий микроскопических животных, но не знающий сохи, так же невежествен , как человек, знающий соху, но не знающий микроскопа. Наука, служащая прогрессу — в смысле движения вперед, не есть наука. Наука, служащая соединению всех в одно знание и верование, есть наука”1.
По форме эта мысль близка славянофильской программе единения барина с мужиком в „народном” религиозном сознании. Но только по форме.
Славянофильская программа отрицала наличие классового антагонизма помещика и крестьянина и была направле-Ш1 на защиту помещичьих прав и прерогатив. Этому реально и служил славянофильский миф о народе – „богоносце”.
У Толстого идея единения была пронизана сознанием антагонистичности общественных отношений и утверждала главенство трудового начала жизни и сознания масс над паразитическим образом жизни и идеологией „образованных сословий”. Вот почему в то время, как и все попытки художественного воплощения славянофильской идеи единения барина и мужика выливались в „риторику”, фальшивую идеализацию, „украшательство” (термины Белинского и Чернышевского) действительности, у Толстого мысль о единении барина и мужика воплощалась в глубоко реалистические образы, раскрывающие пропасть, отделяющую народную жизнь от господской. Так получалось потому, что, в противоположность славянофилам, Толстой представлял слияние правящих классов с народом в едином народном сознании отнюдь не как действительность, а всего лишь как идеал лучшей и возможной, с его точки зрения, действительности. Этот идеал он пронес через всю свою жизнь и все свое творчество. Этим идеалом определяется основное направление исканий и развития его положительных героев (Нехлюдов в „Утре помещика”, Оленин в „Казаках”, Пьер Безухое и Андрей Болконский в „Войне и мире”, Константин Левин в „Анне Карениной”).
Как обретение и принятие „смысла жизни”, придаваемого ей народом, Толстой определил в „Исповеди” сущность перелома миросозерцания, „переворота”, происшедшего в нем.
Поисками реальных путей к слиянию „образованного общества” с трудящимися массами в едином общенародном сознании пронизана и вся программа народного образования, выдвинутая Толстым в начале 60-х гг. В этом отношении задуманная в качестве не только педагогического, но и социального эксперимента Яснополянская школа имеет нечто
|ЬЩЕЕ < социально воспитательным экспериментом великого английского утописта Роберта Оуэна,—его знаменитым New Lanark’OM. Не случайно статья Герцена о Роберте Оуэне, напечатанная в 1861 году в 6-й книжке „Полярной звезды* и тогда же прочитанная Толстым, вызвала у него живейший интерес и оказалась „увы! слишком, слишком близка” его „сердцу”. В этой статье (гл. LIX 4-й части „Былого и дум”), пронизанной горьким разочарованием в буржуазной теории исторического прогресса, обличением классового государства и государственной религии как орудий угнетения трудящихся масс и наивной верой в действенность социальных экспериментов, подобных оуэновскому New Lanark’y, Толстой безусловно нашел идейную опору своим собственным общественным, философско-историческим и собственно педагогическим воззрениям. Чтобы убедиться в этом, достаточно привести сравнительную характеристику, данную Герценом Бабефу и Оуэну, как провозвестникам двух различных путей к „новому мироустройству”. Местами кажется, что она написана не Герценом, а Толстым, до такой степени мысли Герцена частью совпадают с мыслями Толстого, частью намечают некоторые черты его позднего учения о нравственном самоусовершенствовании. „Бабеф,— говорит Герцен,— хотел силой, т. е. властью разрушить созданное силой, разгромить неправое стяжание. Для этого он сделал заговор: если бы ему удалось овладеть Парижем, комитет insurrecteur приказал бы Франции новое устройство, точно так же, как Византии его приказал победоносный Османлис; он втеснил бы французам свое рабство общего благосостояния, разумеется с таким насилием, что вызвал бы страшную реакцию, в борьбе с которой Бабеф и его комитет погибли бы, бросив миру великую мысль в нелепой форме,— мысль, которая и теперь тлеет под пеплом и мутит довольство довольных”1.
„Оуэн, видя, что люди образованных стран подрастают к переходу в новый период, не думал вовсе о насилии, а хотел только облегчить развитие. С своей стороны он так же последовательно, как Бабеф, принялся за изучение зародыша, за развитие ячейки. Он начал, как все естествоиспытатели, с частного случая: его микроскоп, его лаборатория был New Lanark…” Подчеркивая единство целей Бабефа и Оуэна и различие их методов в достижении этой единой цели, Герцен утверждает, что „практика хирурга Бабефа не могла мешать практике акушера Оуэна Подобно Оуэну, Толстой- педагог, а впоследствии и проповедник, .хотел быть „акушером нового мира и не только в ГОДЫ мерной революционной ситуации, но и в эпоху революции 1905 года отрицал действенность и целесообразность „хирургического”, т. е. революционного вмешательства в процесс его рождения.
В этом отношении Толстой противостоит революционному демократу Чернышевскому в той же мере, в какой „акушер” нового мироустройства Оуэн противостоит „хирургу” Бабефу. Утопизм социально-педагогического эксперимента Толстого не должен, однако, заслонять от нас его демократического, уравнительного содержания.
Как об этом уже говорилось выше, задачей „равенства образования” у Толстого формулировалась задача достижения равенства социального, а тем самым очень остро ставился вопрос о неравенстве буржуазно-крепостнических отношений, об их классовой антагонистичности.
Единственным и прямым путем к „равенству образования”, а тем самым и к равенству социальному Толстой считал в начале 60-х гг. идеологическое и культурное самоопределение бесправных и „невежественных” крестьянских масс, отвечающее их насущным материальным нуждам и духовным запросам, в корне противоположным материальным интересам и духовным запросам правящих классов. Соответственно этому, необходимым и первым условием „равенства образования” выдвигалась полная свобода дела образования народа от какого бы то ни было идеологического и административного насилия со стороны правительства и „высших классов”.
Этому вопросу и посвящена в основном первая и программная „педагогическая” статья Толстого „О народном образовании”, которой открывалась первая книжка журнала „Ясная Поляна” (1862).
Толстой говорит здесь об относительности знаний, составляющих „образованность высших сословий”, об „одуряющем” влиянии на народ „полицейского устройства” школ буржуазной Европы, навязывающих народу в принудительном порядке чуждые и ненужные ему знания. Толстой настаивает на необходимости „сказать себе прямо и честно, что мы не знаем и не можем знать того, что нужно будущим „поколениям, но что мы чувствуем себя обязанными и хотим изучить эти потребности, не хотим обвинять в невежестве народ, не принимающий нашего образования, а будем себя обвинять в невежестве и гордости, ежели вздумаем образовывать народ по-своему. Перестанем же,- говорит Толстой далее,—смотреть на противодействие народа нашему образованию, как на враждебный элемент педагогики, а напротив, будем видеть в нем выражение ВОЛИ народа, которой одной должна руководиться наша деятельность”.
Развивая, углубляя и конкретизируя эти программные установки своей педагогической деятельности в последующих статьях 1862—1863 гг. „О свободном возникновении и развитии школ в народе”, „Проект общего плана устройства народных училищ”, „Об общественной деятельности на поприще народного образования”, Толстой остро ставит вопрос об административном насилии над народом в деле его образования, разоблачает бюрократическую сущность правительственных проектов народного образования и либеральных „комитетов” содействия ему: „Во всех отраслях русской администрации мы привыкли к несоответственности официяльной законности к действительности”8, —говорит Толстой, разумея под „несоответственностью” классовую враждебность юридической надстройки русской жизни интересам широких народных масс („действительности”).
С этой точки зрения Толстой и подвергает резкой критике правительственный „Проект общего плана устройства народных училищ”, опубликованный в 1862 г. „В проекте этом,— говорит Толстой в статье „Об общественной деятельности на поприще народного образования”, напечатанной в том же году,— мне казалось, заметна была отчужденность от народа, вследствие того — незнание его потребностей и потому неприложимость…” Толстой утверждает, что основная идея „Проекта”, проведенная в нем „от начала до конца”,—это „идея подчинения народного образования правительству,— идея, с которой мы не согласны”3.
С неменьшей резкостью и определенностью Толстой выражает свое несогласие с „либеральной”, а по сути дела бюрократической, деятельностью всякого рода „общественных комитетов”, подобных „Комитету грамотности при императорском вольном экономическом обществе”. Для Толстого деятельность этого комитета служит ярким примером

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск