Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 1)

неравенства экономического. „Низшие классы,—утверждает Толстой,—так заняты физической работой, что не могут, иметь досуга для образования. Высшие же классы, владея образованием, эксплуатируют их”.
С этой точки зрения Толстой прежде всего и отрицал „блага прогресса и цивилизации”, недоступные „необразованному” народу и в силу этого превращающиеся для народных масс из „блага” в орудие их эксплуатации. Подробно Толстой говорит об этом в письме к Е. П. Ковалевскому от 12 марта 1860 года. „В деле прогресса России,—читаем здесь,— мне кажется, что, как ни полезны телеграфы, дороги, пароходы, штуцера, литература (со всем своим фондом), театры, Академии художеств и т. д., а все это преждевременно и напрасно до тех пор, пока из календаря будет видно, что в России, включая всех будто бы учащихся, учится V100 доля всего народонаселения. Все это полезно (академии и т. д.), но полезно так, как полезен обед Аглицкого клуба, который весь съест эконом и повар. Все эти вещи производятся всеми 70.000.000 русских, а потребляются тысячами”.
Как явствует из сказанного, в том, что было одним из ярчайших проявлений и порождений социального неравенства, Толстой видел его главный источник.
При всей наивности подобного представления оно таило в себе очень верную и безусловно демократическую идею о решающем значении народных масс (в данном случае их культурного уровня) в национально-исторической жизни,—
ту САМУЮ идею, которая приведет Толстого от его педагогической деятельности к грандиозному художественному замыслу „Войны и мира”.
Справедливо видя в народе основную силу национально-исторической жизни, Толстой еще не понимал в ту пору, какие жесткие тиски накладываются на эту силу подневольным, бесправным существованием народных масс как в крепостническом, так и в буржуазном обществе. И опять-таки принимая следствие за причину, Толстой был склонен видеть в „невежестве” масс ту историческую почву, на которой возникает и держится всякого рода социальное зло. „Общественное зло,— говорит Толстой в том же письме к Е. П. Ковалевскому,— которое у нас в привычку вошло сознавать и называть разными именами, большею части» насилием, деспотизмом, что это такое, как не насилие преобладающего невежества? Насилие не может быть сделано одним человеком над многими, а только преобладающим большинством, единомышленным в невежестве. Только кажется, что Наполеон III заключил Виллафранский мир и запрещает журналы и хочет завоевать Савойю, а все это делают Феликсы и Викторы, которые не умеют читать газеты”.
Обращает на себя внимание близость этих мыслей к идеям, развитым впоследствии в „Войне и мире”, в частности, в авторском рассуждении -о „зависимости* наполеоновского вторжения в Россию от „желания или нежелания первого французского капрала поступить на вторичную службу”. „… Если бы он не захотел идти на службу, — утверждает Толстой,— и не захотел бы другой, и третий и тысячный капрал и солдат, настолько менее людей было бы в войске Наполеона и войны не могло бы быть”2.
В этих словах, равно как и в приведенном выше рассуждении о Феликсах и Викторах, наглядно проявляется одна из отличительных черт философско-исторических воззрений Толстого, присущая вообще просветительскому сознанию,— атомизм.
Подобно просветителям, Толстой видит в человеке прежде всего продукт природы и в то же время исходную данность общественно-исторической жизни. По убеждению Толстого „в истории ближайшая и основная- частность есть человек’, похожий на меня”3.
Но положение, чрезвычайно существенное для понимания не только исторических воззрений Толстого, но и его Художественного метода, было им сформулировано в качестве собственно педагогического принципа в процессе рассуждения о „задачах” и „искусстве педагогии”. Ход этого рассуждения таков: „Наука есть только обобщение частности. Ум человеческий тогда только понимает обобщение, когда он сам его сделал; или проверил. Частность же он допускает на веру” (т. е. как несомненную данность). Отсюда следует, что „задачу педагогии” составляет „наведение ума на обобщение, предложение уму, в такое время и в. такой форме таких частностей, из которых легко делаются обобщения”. Что же касается „искусства педагогии”, то оно „есть выбор поразительнейших и удобнейших к обобщению частностей в области каждой науки и живейшем представлении их… и руководства к выбору главнейших, полезнейших обобщений, но никак не в навязывании обобщений”.
Это рассуждение является не чем иным, как перенесением в область „педагогии” присущего Толстому эстетического метода познавания и типизации явлений действительности посредством их разложения на множество как бы самоочевидных („принимаемых на веру”) мельчайших и в то же время „наводящих на обобщение”, обыкновеннейших и вместе с тем „поразительнейших” и в основном психологических „частностей”.
В исторической живописи „Войны и мира” этот метод • выразился в своего рода „очеловечивании” описываемых событий, в раскрытии их сущности через чувства, мысли, переживания и действия их непосредственных участников, г. е. в сведении истории к ее „ближайшей и непосредственной частности”—человеку.
Исходя из этой „частности”, Толстой, как и просветители, видел в обществе отнюдь не исторический организм, живущий по своим особым, отличным от природы законам, а всего лишь сумму отдельных созданных природой и подчиняющихся ее законам человеческих индивидуумов; s историческом действии масс—совокупность частных стремлений и действий миллионов Феликсов и Викторов, Власов и Карпов; в общественном благе — простое слагаемое (а не необходимое условие) частных, индивидуальных благ.
Атомистическое воззрение на общество и историю — одно из характерных проявлений антропологического принципа в философии, как известно, разделявшегося и Чернышевским, философско-исторические воззрения которого также не были свободны or атомизма. До известной степени совпадая и этом отношении с Толстым, а, вернее, исходя из общего е ним атомистического Представления, Чернышевский был склонен видеть в „общественных переменах”, т. е. и общественном развитии не более как „сумму (а не причину -Е. К.) перемен в жизни отдельных людей, составляющих нацию”.
К атомистическому воззрению на общество и историю восходят гносеологические корни не только философско-исторической концепции Толстого, какой она дана в „Войне и мире”, но и его позднейшего учения о переделке общественных отношений путем нравственного самоусовершенствования всех и каждого, путем „революции сознания”, противопоставленного Толстым пути революционного преобразования общественных отношений.
Примечательно, что некоторые элементы этого учения были присущи и Герцену, на что Толстой неоднократно и справедливо указывал: „у Герцена,—говорил он,— уже можно прочесть о том, что все внешнее движение — пустое, только внутренней работой освобождается человек. У Герцена только другие слова”2.
,., Представляя себе народные массы как механическую совокупность миллионов человеческих индивидуумов и не дойдя до понимания социально-исторической обусловленности сознания и действия масс материальными условиями их общественного существования, Толстой видел в народном сознании конечный и решающий (из доступных человеческому разумению) фактор национально-исторической жизни. Это и разумел Толстой, говоря: „Государство управляется народом, а не владыками”3.
На „самоусовершенствование” народного сознания и был прежде всего направлен педагогический эксперимент Толстого, который был вдохновлен уверенностью в том, что „покуда не будет большего равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству”4. (Письмо к В. П Боткину от 26 января 1862 г.).
, Необходимо уточнить, что под „равенством образования”Толстой разумел не только и не столько приобщение народных масс к культуре „высших”, “образованных” классов, сколько культурное самоопределение народа, долженствующее привести к слиянию народа и общества в едином общенациональном и народном по своему содержанию сознании. Иначе говоря „равенство образования” могло быть—; достигнуто, по мнению Толстого, только путем и на основе свободного взаимодействия „образованности” господствующих классов с выросшим из самой жизни трудовым самосознанием и „знанием” народных масс. „Ввести нужно ВСЮ массу народа в наши знания… и наши знания станут прочно”, „не передавать ему (народу — Е. К.) знаний на веру, а брать и от него знания. Поэтому должно давать ему, что мы имеем, и брать, что он имеет”.
При всем своем утопизме идеал единения правящих классов с народом в общенародном „знании” был насыщен у Толстого глубоким критическим содержанием. Он был внушен писателю сознанием классовой ограниченности господствующей идеологии, ее антагонистичности народному сознанию и выражал отрицание эксплуататорской идеологий правящих классов во имя „правды” сознания трудящихся масс. Этим отрицанием пронизаны все педагогические статьи Толстого начала 60-х гг., вся его программа народного образования, что с наибольшей четкостью и сформулировано писателем во второй статье „Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы” (1662) в качестве несомненной истины, добытой на основании опыта этой школы: „предлагая народу известные знания, в нашей власти находящиеся,— сказано здесь,—и замечая дурное влияние, производимое ими на него, я заключаю не то, что народ дурен, оттого, что не принимает этих зияний, не то, что народ не дорос до того, чтобы воспринять и пользоваться этими знаниями так же, как и

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск