Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 3)

„неподвижность восточных пародов”, автор статьи говорит: „Мы не полагаем, чтобы выставленный им контраст между Западом и Востоком был особенно авантажен для его соотечественников. Мы имели слабость думать, что русский народ принадлежит к тому же индо-европейскому племени, как и все европейские народы, развившие так называемую европейскую цивилизацию. Мы полагали, что если он и не имел таких выгодных условий, или не обладал такой сосредоточенностью нравственных сил, как другие, то во всяком случае основные черты его физического и нравственного организма те же самые, что вследствие того он способен к тому же культурному развитию, какое выпало на долю его индо-европейских собратий… То средство, которое было существенным двигателем европейской культуры, знание свободное от всякой фантастики, сильное научным исследованием и здравым смыслом,— не имеет в себе ничего антипатичного’ русской природе и со временем окажет нам без сомнения те же услуги, какие оно уже оказало Западной Европе, избавивши ее от множества нравственных пугал, смутивших неопытное воображение”3.
Необходимо, однако, подчеркнуть, что просветительская революционно-демократическая программа всесторонней европеизации русской жизни, скованной крепостнической отсталостью, не имела ничего общего с рабским преклонением перед буржуазным „прогрессом” европейских стран, характерным для идеологов либерализма. Белинский и Герцен, Чернышевский и Добролюбов прекрасно понимали эксплуататорскую сущность буржуазного строя Америки и Европы, обличали капиталистическое неравенство и насилие. И в той мере, и какой противоречии капитализма попадали и орбиту их внимания, в той мере сквозь их .собственно революционно-демократические воззрения пробивались утопические народнические тенденции. Эта двойственность революционно-демократической идеологии отмечена В. И. Лениным, в частности, и в известной характеристике Чернышевского, как одновременно и социалиста-утописта и революционного демократа.
Та же двойственность (и, пожалуй, с наибольшей отчетливостью) проявляется и у Герцена, прямо названного Лениным „основоположником народничества”.
И в своем конкретно-историческом содержании толстовское отрицание прогрессивности и необходимости капиталистического развития в России, аргументируемое ссылкой на „неподвижность восточных народов”, совершенно тождественно— и по мысли, и по аргументации — выдвинутому Герценом и развитому народниками положению о „самобытности” исторического развития России и ее экономического „общинного” строя.
В статье 1859 г. „Русские немцы и немецкие русские”, посвященной именно этому вопросу, Герцен отвергает „всеобщность закона” капиталистического развития на том основании, что экономическая наука, выведшая этот закон, „знает только одно экономическое развитие германо-романских народов”. „Нельзя же,— говорит Герцен далее,— по биографии одного человека составлять антропологию, хотя в ней непременно есть общечеловеческие стороны, но рядом и в связи с совершенно частными”.
Совершенно то же утверждал и Толстой, говоря, что „верующие в прогресс” „выводят общий закон для всего человечества из сравнения одной малой части человечества, Европы, в прошедшем и настоящем”, и что „ежели большая часть человечества, весь так называемый восток не подтверждает закона прогресса, а напротив опровергает его, то закона этого не существует для всего человечества, и существует только верование в него известной части человечества”2.
Вывод этот настолько близок к приведенному выше рассуждению Герцена, что кажется его перифразой. И не лишено вероятия, что он в какой-то мере был подсказан Толстому Герценом во время их свидания в Лондоне зимой 1861 г. Так или иначе, но несомненно, что исходное положение „толстовщины”— отрицание относительной прогрессивности и „всеобщности” капиталистического развития — возникает не где-то н с тропе, а на генеральных путях развитии русской демократической мысли от революционного просветительства 60-х годов к раннему народничеству.
При всем том было бы глубочайшей ошибкой видеть в ранней публицистике Толстого явление, целиком укладывающееся в рамки народнической идеологии или предвосхищающее эту идеологию во всех ее отличительных чертах.
Третья из перечисленных В. И. Лениным отличительных черт народничества—„игнорирование связи „интеллигенции” и юридико-политических учреждений страны с материальными интересами определенных общественных классов”1 и вытекающий из этого субъективистский взгляд народников на историю — были всегда неприемлемы для Толстого. Ярким свидетельством этого служит острота, с которой Толстой всегда, в том числе уже в начале 60-х годов, ставил вопрос о классовой ограниченности „образованности” господствующих классов, о „противоположности” интересов „образованных” дворян, чиновников и купцов интересам народных масс. Из расчета на самодеятельность народных масс строилась у Толстого и вся его программа народного образования.
Именно эта демократическая, антилиберальная точка зрения Толстого, которой он оставался верен на протяжении всей своей жизни, и кладет резкую грань между его противоречивыми воззрениями и творчеством и народничеством в целом, как явлениями, хотя и возникшими на единой социально-исторической основе, хотя и отражавшими одни и те же противоречия общественного развития, но отразившими их каждое по-своему.
Со всей отчетливостью глубочайшее отличие Толстого от народничества выявилось в эпоху либерального перерождения последнего, перерождения из идеологии крестьянского социализма в идеологию кулачества. В противоположность народникам Толстой и в эти годы оставался идеологом патриархального крестьянства, т. е. той подавляющей части мелких деревенских производителей, которым капиталистическое наступление на деревню не принесло ничего, кроме ужасов „разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских „хитровцев” и т. д.”2
И непосредственно отражая „ломку взглядов самых широких народных масс в России” пореформенного периода, „и именно деревенской, крестьянской России”, Толстой эволюционировал в направлении обратном эволюции народничества от демократизма к либерализму, т. е. в направлении развития и углубления демократического начала своего творчества и сознания.
Но это обстоятельство не должно заслонять от нас и не о нового, что внесла пореформенная ломка и вызванный ею перелом миросозерцания писателя в его последующее творчество. До этого перелома Толстой не понимал еще, а только постепенно приближался к пониманию эксплуататор-скоп сущности самой экономической основы буржуазно-помещичьего строя—капиталистической собственности на средства производства и прежде всего на землю.
Вот почему круг конкретных общественных вопросов, поставленных Толстым-публицистом в начале 60-х годов, неизмеримо уже, ограниченнее, нежели круг тех великих и конкретных вопросов демократии и социализма, которые Толстой ставил в 80—90-е годы.
Осознание всей непримиримости общественного антагонизма между капиталом и трудом и составило реальное содержание перелома, происшедшего в мировоззрении писателя в начале 80-х годов. Закономерность этого перелома в данных исторических условиях раскрывается известным марксистским положением о революционизирующем влиянии на сознание людей оголенной капиталистической эксплуатации: „…заменяя такую форму эксплуатации, при которой присвоение прибавочного продукта опутывалось личными отношениями эксплуататора к производителю, взаимными гражданскими политическими обязательствами, „обеспечением наделом” и т. п.,— такой, которая ставит на место всего этого „бессердечный чистоган”, сравнивает рабочую силу со всяким другим товаром, с вещью…” „буржуазное направление” тем самым оголяет эксплуатацию от всех ее затемнений и иллюзий…”1
Освобождение Толстого к началу 80-х годов от власти подобных затемнений и иллюзий было подготовлено всем его предшествующим идейно-творческим развитием, демократическое содержание которого нашло яркое и вполне осознанное выражение уже в ранней .публицистике великого писателя.

Е.Н.Куприянова

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск