Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 3)

производительности его (мужика — Е.К.) пашни, не ослабляют караул в помещичьих и казенных лесах, не прибавляют силы в работах ему и его семейству, не дают ему лишнего работника. Все эти великие мысли только могут нарушить его благосостояние, а не упрочить или улучшить, и могут только в отрицательном смысле быть занимательными для него”.
И опять-таки в самой постановке вопроса о монополии правящих классов на завоевания технического прогресса,, превращающихся тем самым в орудие эксплуатации трудящихся масс, Толстой перекликается с революционными демократами. Чернышевский, со своей стороны, указывал на невозможность „беспристрастному человеку защищать такой порядок вещей, при котором теряется осязательность пользы, приносимой людям прогрессом цивилизации”. Чернышевский говорил, что нельзя удержаться „от сардонического смеха, читая у рутинных политико-экономов панегирические декламации о том, как много делают для блага простолюдинов классы и учреждения, распоряжающиеся делами этого прогресса. Нет, для пользы простолюдина не делается тут почти никогда ничего,— напротив, делается ему всякое неудобство, всякий вред, каждый раз, когда есть в том распорядителям какая-нибудь выгода, хотя бы самая пустая”.
Примерно той же точки зрения придерживались Герцен и Огарев. „Сельское хозяйство и промышленность,— писал Огарев о прогрессе цивилизации в Англии,—хотя бы и улучшались, улучшаются только ко вреду большинства, потому что каждое улучшение, совершаясь в пользу сосредоточенной собственности, отнимает какие-нибудь выгоды у народа”1! По мнению Герцена, буржуазная цивилизация ничего не чае г массам, „кроме- слез, нужды, невежества и унижения”1′.
Необходимо, однако, подчеркнуть что все эти очень близкие Толстому но мысли утверждения революционных демократов были сделаны ими на материале наблюдений над развитыми капиталистическими противоречиями западноевропейских стран и касались именно западноевропейской буржуазной действительности. Замечательно, что Толстой пришел к тем же выводам, отталкиваясь в основном от зорко подмеченных им и еще крайне неразвитых тогда слабых противоречий капиталистического развития России, противоречий, почти не замеченных революционными демократами.
Зоркость Толстого, его чуткость к этим еще крайне слабым противоречиям обусловливается той последовательностью и непосредственностью, которыми он и как художник и как публицист руководствовался в оценке действительности критерием „благосостояния” крестьянских масс, крестьянским „взглядом на вещи”. Именно этот подход к действительности и помог Толстому одному из первых в истории русской общественной мысли поставить народнический, по сути дела, вопрос о разрушающем влиянии капиталистического развития на экономику мелкого крестьянского хозяйства, о классовой монополии помещиков и буржуазии на завоевания технического прогресса.
Но в то же время, в силу исторической ограниченности этого критерия рамками и перспективами уже пережившего себя патриархального крестьянского хозяйства, Толстой как в начале 60-х годов, так и впоследствии не смог подняться до понимания относительной прогрессивности и необходимости капиталистического развития России и признать положительное значение его технических и культурных завоеваний.
Протест против капиталистического наступления на патриархальную деревню, вернее против ранних, но характерных проявлений и последствий этого наступления — таково объективное, конкретно-историческое содержание безоговорочного отрицания Толстым-художником („Роман русского помещика”, „Люцерн”), и педагогом, и публицистом прогрессивности буржуазного, а отсюда и исторического развития по формуле: „общего закона движения человечества вперед нет”.
В статье „Лев Толстой и его эпоха” И. И. Ленин всесторонне раскрыл реакционность этого исходного положения „толстовщины”, явившейся идеологическим отражением „старого („переворотившегося-*) строя, строя крепостного, строя жизни восточных народов”1.
И неслучайно это исходное положение „толстовщины”, как указывал В. И. Ленин, было впервые сформулировано Толстым в статье 1862 года „Прогресс и определение образования”. Не случайно потому, что оно явилось философским выводом из остро поставленного в этой статье вопроса о противоречиях капиталистического „прогресса”. И как бы ни был реакционен этот вывод, он, хотя и в ошибочной форме, но отражал вполне реальные и весьма существенные1 явления и противоречия русской жизни пореформенных лет, находящиеся в начале 60-х годов еще в зачаточном состоянии. И отрицая на основании глубоко и правильно подмеченных им конкретных проявлений этих противоречий „общий закон движения человечества вперед”, Толстой впадал в типичную для „экономического романтизма”, т. е. крестьянского утопического социализма, ошибку „заключения от противоречий капитализма к отрицанию в нем высшей формы общественности”1. В этом Толстой, так же как народники, далеко разошелся с Чернышевским. Чернышевский прекрасно понимал, что „понижающая” уровень благосостояния трудящихся „тенденция технического прогресса” зависит не от самого этого прогресса, а от „нынешнего устройства быта”, т. е. от эксплуататорского характера общественных отношений при капитализме.
Пессимизм философско-исторической концепции Толстого, проникнутой отрицанием прогрессивности общественного развития в целом, и относительной прогрессивности капиталистического развития в частности, кладет одну из самых резких граней между мировоззрением писателя, каким оно сложилось к началу 60-х годов, и революционно демократической идеологией, проникнутой ярко выраженным историческим оптимизмом.
Воодушевленные просветительской верой в то, что „отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние” (Ленин), революционные демократы направляли все внимание и все усилия передовой общественной мысли на борьбу с крепостничеством и объективно расчищали пути для наиболее прогрессивного, демократического пути развития капитализма в России.
В своей непримиримой борьбе с либералами революционные демократы разоблачали, выводили на чистую воду Прежде всего крепостническую подоплеку либеральной поминки и идеологии, направленных на сохранение крепостнических форм русской жизни, на подчинение буржуазных тенденций ее развития классовым интересам эксплуататорского меньшинства — помещиков и буржуазии.
Глубочайшее идейное своеобразие общественной позиции Толстого-публициста в борьбе между революционными демократами и либералами заключалось в том, что, отстранившись от революционно-демократической борьбы с крепостничеством, Толстой вместе с тем активно обрушился на либералов, но со своей особой, также демократической, но по сути дела народнической точки зрения.
Как об этом уже говорилось выше, выступая против либеральной апологии буржуазного „прогресса”, Толстой опирался на его действительные, хотя относительно и слабо еще развитые противоречия. Дальнейшее углубление и обострение этих противоречий и вызвало к жизни народничество, сложившееся в определенную общественную идеологию только в 70-е годы.
Известно, что, несмотря на бессилие народников правильно решить вопросы, связанные с противоречиями капитализма, „постановка этих вопросов есть крупная историческая заслуга народничества”, „крупный шаг вперед против наследства” 60-х годов. Указывая на примитивность и реакционность народнической критики капитализма, Ленин отметил, что она „могла держаться”, т. е. имела известное значение, „покуда развитие капитализма в России и свойственных ему противоречий было еще очень слабо…”1
Сказанное В. И. Лениным о народнической критике капитализма, об ее историческом значении и в то же время примитивности, целиком может быть отнесено и к ранней публицистике Толстого. Более того: публицистические выступления писателя в годы самого совершения реформы наглядно раскрывают пути становления народнической тенденции в развитии русской (и не только русской) общественной мысли.
Две из основных черт народничества — „признание капитализма в России упадком, регрессом” и „признание самобытности русского экономического строя” — были сформулированы Толстым уже в 1862 г. все в той же программной статье „Прогресс и определение образования”.
Полемизируя с Боклем, Толстой утверждает, что нет „никаких оснований предполагать: ни то, что мы русские, должны необходимо подлежать тому же закону движения цивилизации, которому подлежат и Европейские пароды; ни то, что движение вперед цивилизации есть благо”‘.
Предвосхищая или намечая отличительные черты народничества, это утверждение Толстого в то же время было явно враждебно просветительскому сознанию революционном демократии 60-х годов, выступавшей с горячей защити „просвещения, самоуправления, свободы, европейских форм жизни и вообще всесторонней европеизации России”2. Ярким выражением того служит отповедь, данная Толстому на страницах „Современника” в статье, появившейся уже после ареста Чернышевского (№ 1—2 за 1863 г.), но написанной в развитие его известного мнения о журнале „Ясная Поляна”.
Парируя ссылку Толстого на

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск