Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 2)

восхвалявшему обществен
ный строй капиталистической Англии, Толстой категорически отрицает прогрессивность этого строя и исторического (а, по сути дела, капиталистического) развития в целом, на том основании, что „прогресс одной стороны всегда выкупается регрессом другой стороны человеческой жизни” и „прогресс… благосостояния… не только не вытекает из прогресса, цивилизации, но большей частью противоположен ей”. В доказательство того Толстой ссылается на пример той же восхваляемой Боклем „новой Англии с китайской и индийской войнами” и человеконенавистнической теорией Мальтуса, „новой Франции с двумя Бонапартами” и „самой новой Америки с ожесточенной войной за право рабства”.
Непримиримо отрицательное отношение к буржуазной цивилизации, к буржуазному строю в целом сложилось у Толстого и оформилось в сознательную позицию еще в 1857 г., во время его первого заграничного путешествия.
Капиталистическое неравенство, лицемерие буржуазной демократии, эксплуататорские устремления буржуазной цивилизации— все это вместе взятое окончательно укрепило Толстого в его еще смутном до того протесте против вызревавших в недрах русской крепостнической действительности новых, капиталистических тенденций экономического и общественного развития и их либеральной апологии. В буржуазной демократии и цивилизации Толстой увидел не выход из крепостнического варварства, как видели это идеологи либерализма, а еще более циничное и откровенное варварство. Этому вопросу Толстой и посвятил рассказ „Люцерн”, написанный в 1857 г. и не случайно названный Тургеневым „морально-политической проповедью”.
Как по идейной проблематике, так и по своей полупублицистической форме „Люцерн” непосредственно предвосхищает идейное содержание и публицистический характер статей Толстого о народном образовании. Однако, и это очень важно, вопрос о противоречиях капитализма ставится в этих статьях, хотя в неразрывной связи с социальными противоречиями буржуазного строя западноевропейских стран, Англии прежде всего, но в основном на материале русской и прежде всего деревенской действительности. *
Возражая Боклю и Маколею по вопросу о влиянии заработной платы на жизненный уровень трудящихся, Толстой спрашивает: что дает русскому крестьянину заработная плата? Свидетельствует ли она об обогащении или разорении тех крестьян, которые вынуждены искать заработка и жить им? „Для России,— отвечает Толстой,— т. е. для больниц массы русского народа… одно появление заработной платы показывает упадок народного богатства”.
Очевидно, говоря так, Толстой имел в виду благосостояние крестьянских масс и называл „упадком” характерный для пореформенных лет процесс пролетаризации, „раскрестьянивания” патриархальной деревни. Выражая отношение к ному процессу самих крестьянских масс, Толстой справедливо утверждает: „Весь народ, каждый русский человек без исключения, назовет несомненно богатым степного мужика с старыми одоньями хлеба на гумне, никогда не видавшего в глаза заработной платы, и назовет несомненно бедным подмосковного мужика в ситцевой рубашке, получающего постоянно высокую заработную плату”.
Близкие к этому мысли и по совершенно аналогичному поводу высказывал и Чернышевский в своих „Очерках из политической экономии”. Возражая английскому буржуазному экономисту Миллю, утверждавшему, что технический прогресс ведет к увеличению реальной рабочей платы, т. е. к повышению благосостояния работника, Чернышевский писал: „… техническая сторона экономического прогресса имеет прямую тенденцию понижать доход работников, уменьшая в них чувство собственного достоинства и размер требований, через превращение работника-хозяина в наемного работника”.
Толстой готов согласиться с Боклем и Маколеем в том, что уровень жизни, „удовлетворение потребностей” английского пролетария действительно измеряется „степенью заработной платы”, поскольку „этот мнимо свободный человек уже окончательно оторван от прямых отношений с природой (т. е. от земледельческого труда — Е. Л.)”. „Он ничего не имеет своего от первобытных произведений природы и все должен купить деньгами, начиная от жилища, топлива и пищи, до одежды и удовольствия”. Толстой был безусловно прав, говоря о „мнимости” свободы английского пролетария. Но он впадал в несомненную и типично народническую идеализацию патриархальных устоев мелкого крестьянского хозяйства, когда, полемизируя с русскими и иностранными идеологами буржуазного прогресса, утверждал, что, в противоположность английскому пролетарию, русский крестьянин имеет „возможность со своей земли удовлетворять всем своим потребностям”. Такой возможности ограбленный реформой русский крестьянин не имел, и именно это обстоятельство, а отнюдь не „прогресс железных дорог”, как это думал Толстой, и заставляло крестьянина чем дальше, тем больше становиться в положение освобожденного от средств производства английского пролетария.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск