Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 2)

статье 1862 г. „Прогресс и определение образования” реформе в противовес ее либеральным прикрашиваниям.
Говоря о „прогрессе книгопечатания” и разумея под ним не что иное, как либеральную прессу, Толстой характеризует этот „прогресс” как одно из орудий выражения и защиты своекорыстных интересов правящих классов. „Прогресс книгопечатания,— говорит Толстой,— как и прогресс электрических телеграфов, есть монополия известного класса, выгодная только для людей этого класса, которые под словом прогресс разумеют свою личную выгоду, вследствие того всегда противоречащую выгоде народа”-. В доказательство того, что „прогресс книгопечатания” „не содействовал прогрессивному разрешению освобождения от крепостного нрава”, Толстой указывает на крепостнический характер реформы 1861 г. и тем самым разоблачает лицемерие ,( либеральных идеологов. „Я желал .бы спросить: — пишет Толстой, почему процесс об освобождении крестьян остановился на Положении 19-го февраля, которое еще не решено—улучшило или ухудшило быт крестьян, лишив их прав пастбищ, выездов в леса и наложив на них обязанности, к исполнению которых они оказываются несостоятельными”.
И в противоположность либеральной печати, „прогресс которой также остановился на Положении 19-го февраля”, Толстой выдвигает единственно справедливое, по его мнению, и действительно прогрессивное решение крестьянского вопроса, то самое решение, за которое боролись революционные демократы. „Всем известно,— утверждает он,— что равномерное распределение земли между гражданами есть несомненное благо. Почему же никто, кроме людей, признаваемых за сумасшедших, не говорит в печати о таком разделении земель? Тут в сущности нет ничего сумасшедшего, и прямое дело прогресса книгопечатания было бы разъяснить необходимость и выгоды такого разделения ..” Трудно переоценить все значение этого высказывания, обычно игнорируемого исследователями. Оно со всей несомненностью свидетельствует о том, что уже в 1862 г. Толстой оценивал реформу с точки зрения ограбленных ею масс и теоретически солидаризировался в этом вопросе с революционными демократами. Очевидно, что именно их имел в виду Толстой, говоря о „людях, признаваемых за сумасшедших”, а на деле говорящих о том, самом важном и нужном для народа, что тщательно обходилось и замалчивалось либеральной печатью, — о „равномерном распределении земель”. В первую очередь Толстой, очевидно, намекал на Герцена и Огарева, неизмеримо более открыто пропагандировавших в „Колоколе” идею „уравнения земель”, нежели это мог делать в подцензурной печати Чернышевский. Один из уравнительных проектов изложен Огаревым в статье „Куда и откуда”, напечатанной в „Колоколе” 22 мая 1862 г. Требуя полной ликвидации помещичьего землевладения, Огарев считает возможным для помещиков, если они хотят, „иметь пай в мирской земле, по тягольному расчету, наравне с крестьянами” и „остаться в общине такими же крестьянами, как и все”. „Земля чтоб вся осталась за миром и помещик таким же мирским пайщиком”,— вот что, по мнению Огарева, должно было обеспечит!, „единое земство и единую земскую землю”.
Проект этот, как и вся положительная часть революционно-демократической программы, носит явно утопический характер. Но это обстоятельство не должно заслонять от нас того несомненного, вскрытого В. И. Лениным факта, что сама по себе „идея „права на землю” и „уравнительного раздела земли” есть не что иное, как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения”.
Аналогичная формулировка этих стремлений, данная Толстым в 1862 г. в статье „Прогресс и определение образования”, ни в каком случае не может рассматриваться как случайный, полемический выпад против либералов. Толстой настойчиво проводит в той же статье мысль о том, что „увеличение земли” по „понятиям народа” составляет необходимое и первое условие его „блага”. В дневниковой записи от 13 августа 1865 г. Толстой высказывает мысли уже не только непосредственно приближающиеся к революционно-демократической программе решения земельного вопроса, но и во многом перекликающиеся и с исторической концепцией демократов. Исходя опять-таки из „воззрений русского народа на собственность”, Толстой говорит: „Всемирно-народная задача России состоит в том, чтобы внести в мир идею общественного устройства без поземельной собственности…” Толстой настаивает на том, что „русский народ отрицает собственность самую прочную, самую независимую от труда, и собственность, более всякой другой стесняющую право приобретения собственности другими людьми, собственность поземельную. Эта истина не есть мечта,—она факт — выразившийся в общинах крестьян, в общинах казаков. Эту истину понимает одинаково ученый русский и мужик, который говорит: пусть запишут нас в казаки и земля будет вольная. Эта идея имеет будущность. Русская революция только на ней может быть основана”.
Многозначительность этой записи, как прямого и очень верного выражения революционной крестьянской идеи о „вольной земле”, подтверждается историческими фактами, до сих пор не замеченными исследователями Толстого.
К числу таких фактов относится массовое требование
крестьян приписать их в казаки, под лозунгом которого развертывалось движение, охватившее в 1855 г. южные губернии России. Открыто выражая свою волю „быть казаками” и освободиться от крепостной зависимости, восставшие крестьяне истолковывали манифест 1855 г. об ополчении как известие о „казацкой воле”.
Несомненно, что крестьянская мечта о „казацкой воле” получила отражение у Толстого и в повести „Казаки”, в напряженном интересе писателя к быту и нравам казацкой общины. В пору усиленной работы над „Казаками” Толстой пишет в дневнике 1 апреля 1857 г.: „Будущность России казачество — свобода, равенство и обязательная военная служба каждого”-.
Своего рода прообраз будущего общинного строя видел в казацкой общине и Добролюбов. В рецензии на сочинение И. Железнова „Черноморские казаки в их гражданском и военном быту” (1848 г.) и „Уральцы” (1859 г.) критик писал: „Нам кажется напрасным опасение автора, что в нашего крестьянина невозможно вдохнуть дух общины, дух братства и товарищества. Что такое казацкая община? Если смотреть на нее с гражданской точки зрения,— это союз членов, которые равны по правам состояния и которые свободно управляются сами собой”8.
Сказанное свидетельствует, что идея уравнительного землепользования начала складываться у Толстого еще в дореформенные годы и развивалась в том же направлении, в котором оформлялась и земельная программа революционной демократии.
Аналогичный и при этом не менее ярко выраженный уравнительный характер носят высказывания Толстого публициста и по другим вопросам русской экономической жизни первых пореформенных лет. Все эти высказывания отмечены печатью экономического романтизма, основоположником которого явился крупнейший представитель крестьянского утопического социализма Сисмонди. В работе „К характеристике экономического романтизма” В. И. Ленин доказал социально-историческое тождество экономической доктрины народников с доктриной Сисмонди. В своей ранней критике капиталистического „прогресса” Толстой во многом оказывается близок как народникам, так и Сисмонди.
Отрицая прославляемые „господами прогрессистами” блага „прогресса цивилизации”, Толстой говорит: „Благо – т. е действительный прогресс и цивилизации и образования заключается и равномерности распределения и богатства и знания…”
Наивность подобного критерия прогрессивности общетвенного развития капиталистической эпохи, основывающегося не на характере производства, общественного „богатства”, а на его уравнительном распределении, была вскрыта Марксом на примере того же Сисмонди. Маркс говорит, что возражать против сформулированного Рикардо принципа „производства для производства”, „указанием на то, что производство, как таковое, не является же самоцелью, значит забывать, что производство ради производства есть не что иное, как развитие производительных сил человечества, т. е. развитие богатства человеческой природы, как самоцель. Если противопоставить этой цели благо отдельных индивидов, как делал Сисмонди, то это значит утверждать, что развитие всего человеческого рода должно быть задержано ради обеспечения блага отдельных индивидов, что, следовательно, нельзя вести, к примеру скажем, никакой войны, ибо война ведет к гибели отдельных лиц. Сисмонди прав лишь против таких экономистов, которые затушевывают этот антагонизм, отрицают его”.
В этом же только смысле был прав и Толстой, раскрывая при помощи выдвинутого им уравнительного критерия общественного прогресса противоречия капиталистического развития, старательно отрицаемые и затушевываемые русскими и западноевропейскими идеологами либерализма.
Именно этот критерий „равномерного распределения богатства” противопоставляет Толстой исторической концепции известных и популярных- в его время английских историков Бокля и Маколея — характерных представителей буржуазного либерализма в западноевропейской науке. Сочинение Бокля „История цивилизации в Англии” на протяжении 1862—1863 гг. дважды переводилось на русский язык и долгие годы служило в России своего рода библией либерализма.
Типично либеральное затушевывание Боклем противоречий капиталистического строя Англии вызвало со стороны Толстого весьма резкие возражения: „Автор, так сильно восстающий против бездоказательности положений,— говорит Толстой о Бокле,— сам не доказывает нам, почему весь интерес истории для него заключается в прогрессе цивилизации. Для нас же интерес этот заключается в прогрессе общего благосостояния”.
В противоположность Боклю,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск