Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 2)

о том времени,—
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого — Белинского и Гоголя
С базара понесет,—
Толстой утверждал, что „ежели народ хочет читать Английского Милорда, то какое мы имеем право жалеть об этом и предлагать ему сочинения о том, какие, по нашему мнению, нужны для народа добродетели”*.
Несомненно, что подобная точка зрения была не только чужда, но и враждебна революционным демократам. Но необходимо учитывать, что она была заострена у Толстого прежде всего против стремления правящих классов подчинить народные массы своему идеологическому влиянию, посредством книг, написанных „в Европе и у нас” „для поучения народа труду и смирению (которого терпеть не могут поучающие)”3.
Аналогичной наивной точкой зрения продиктована и отрицательная оценка, данная Толстым в статье „Воспитание и образование” университетскому образованию в России. Реакционность утверждения Толстого о ненужности университетов, плодящих, по его мнению, только „больных либералов”, всесторонне раскрыта В. И. Лениным в статье „Л. Н. Толстой и его эпоха”. Но несмотря на реакционность решения предложенного Толстым вопроса об эгоистически классовой сущности либеральной политики и идеологии, Толстой, ставя этот вопрос, выступает как демократ, отстаивающий право народа на свое культурное и идеологическое самоопределение.
Руководствуясь в оценке действительности непосредственно крестьянским «взглядом на вещи», еще не проясненным революционно-политической сознательностью, Толстой не мог понять и признать политической программы революционной демократии и видел в ней не более, как одну из разновидностей ненавистного ему либерализма, т. е. политической идеологии, в корне враждебной народным массам. Так уже к началу 60-х годов Толстой утвердился на позициях своего принципиального отстранения от политики, одинаково и либеральной и революционно-демократической, политики как таковой. Ни в годы первого демократического подъема, ни в пореформенную, но предреволюционную нюху Толстой не был и не мог быть революционером. Он никогда не стоял впереди крестьянской массы, а всегда шел за ней, отражая одновременно и силу, и слабость, и мощь, и ограниченность массового крестьянского движения. Вот почему, будучи „зеркалом русской революции”, Толстой в то же время „не понял революции” и „явно отстранился от нее”. В той же мере и по тем же причинам Толстой не понял и отстранился в начале 60-х годов от революционно-демократической программы крестьянской революции, так как идея революции, как политическая идея, была в те годы еще менее осознана крестьянскими массами, чем в предреволюционную эпоху.
Но, политически разойдясь с революционными демократами, Толстой в своей конкретной и весьма активной критике либеральной политики и идеологии оставался тем не менее на несомненно демократических, хотя и не революционных позициях.
Ориентация на экономическую, культурную, правовую и прочую самостоятельность крестьянина, „на сознательность и самодеятельность не помещичьих, не чиновничьих и не буржуазных кругов” составляла, как известно, одну из характернейших черт демократической мысли, прямо противоположную либеральной тенденции к сохранению помещичьей власти над крестьянином во всех областях общественной жизни.
Максимальное обеспечение культурной самостоятельности и самодеятельности крестьянских масс — таково реальное содержание наивно-демократической, антилиберальной программы народного образования, выдвинутой Толстым в годы резкого размежевания и ожесточенной борьбы демократической и либеральной тенденций общественного развития и общественной мысли. Оспаривая в статье 1862 г. „Воспитание и образование” право „привилегированного общества” воспитывать „в понятиях противных народу, всей массе народа”,
Толстой утверждает, „…мы не слышим голоси того, кто нападает на нас, не слышим потому, что он говорит не в печати и не с. кафедры. А это могучий голос парода, надо прислушиваться к нему”.
Служить .кафедрой”, рупором „голоса народа” и было той главной задачей, которую Толстой вполне сознательно ставил перед собой в начале 60-х годов и как педагог и как публицист.

Наряду с перечисленными выше вопросами, преимущественно идеологического порядка, Толстой-публицист ставит в своих статьях о народном образовании ряд конкретных экономических вопросов, непосредственно касающихся тех материальных условий, в которые было поставлено русское крестьянство проводимой крепостниками буржуазной реформой.
Разоблачая лицемерие либеральных прикрашиваний реформы 1861 г., В. И. Ленин говорит: „либералы были и остаются идеологами буржуазии, которая не может мириться с крепостничеством, но которая боится революции, боится движения масс, способного свергнуть монархию и уничтожить власть помещиков. Либералы ограничиваются поэтому „борьбой за реформы”, „борьбой за права”, т. е. дележом власти между крепостниками и буржуазией. Никаких иных „реформ”, кроме проводимых крепостниками, никаких иных „прав”, кроме ограниченных произволом крепостников, не может получиться при таком соотношении сил”-.
Крепостнический характер буржуазной реформы, восхваляемой и прикрашиваемой либералами, поставил перед Толстым вопрос о том, что несет массе русского крестьянства буржуазный „прогресс” в либеральном понимании этого слова. В сущности, к этой проблеме и сводятся все другие общественные вопросы, поставленные Толстым-педагогом и публицистом—в годы проведения реформы. В решении именно этой проблемы были сформулированы Толстым противоречивые основы его общественных, экономических, философских и собственно педагогических воззрений, явившихся идеологией „условий жизни, в которых действительно находились миллионы и миллионы в течение известного времени”.
В. И. Ленин определил это время как эпоху, „когда весь, старый строй „переворотился”, и когда масса, воспитанная в этом старом строе, с молоком матери впитавшая в себя начала, привычки, традиции, верования этого строя, не видит и не может видеть, каков „укладывающийся” новый – “рой, какие общественные силы и как именно его „укладывают”, какие общественные силы способны принести избавление от неисчислимых, особенно острых бедствий, свойственных эпохам „ломки”.
Сознательно и последовательно руководствуясь в оценке действительности „мнением”, „понятиями”, „суждением”, „волей” народа, т. е. крестьянских масс, еще только выходящих из крепостной зависимости и уже поставленных в условия интенсивного капиталистического развития, Толстой не понял и не мог понять того, что на смену „переворотившемуся” крепостному строю идет не какой-либо иной, а буржуазный строй, что, как известно, не помешало ему стать глубоким наблюдателем и критиком этого строя. Не помешало потому, что в оценке его конкретных проявлений Толстой неизменно руководствовался стихийным крестьянским протестом против капиталистического наступления на патриархальную деревню. И в силу той непосредственности и искренности, с которыми Толстой отражал „мнение” и „суждение” народа, он уже в годы реформы увидел разрушающее влияние товарно-денежных отношений на патриархальное крестьянское хозяйство и заговорил об этом. На это реальное противоречие капиталистического развития, отнюдь не зародившееся после реформы, а только „санкционированное” (Ленин) ею, и опирался Толстой прежде всего в своем непримиримом отрицании либерализма, в своем страстном обличении лицемерия либеральной апологии буржуазного „прогресса”.
Отражением „мнения” ограбленных реформой крестьянских масс и определяется, в конечном счете, хотя и наивный, но несомненный демократизм ранней публицистики Толстого.
В этом отношении весьма примечательна оценка, данная Толстым в

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск