Публицистика Л.Н.Толстого начала 60-х годов (Часть 2)

В наброске, озаглавленном „Общий характер элементов, производящих прогресс” и представляющем собой одну из незаконченных глав „Очерка научных понятий по всеобщей истории”, Чернышевский писал: „…нет надобности ни в каком насилии для того, чтобы дети и подрастающие юноши или девушки развивались именно так, как желают старшие… у них самих есть очень сильное стремление к этому; для воспитания их нужно не принуждение, а только доброжелательное содействие тому, чего сами они желают; не мешайте детям становиться умными, честными людьми — таково основное требование нынешней педагогии; насколько умеете, помогайте их развитию, прибавляет она, но знайте, что меньше вреда им будет от недостатка содействия, чем от насилия”.
„Доброжелательное содействие тому, чего сами они желают”,— это и было то, в чем Толстой видел основную задачу, стоящую перед каждым педагогом и перед народным образованием в целом.
По мнению Толстого, „образовывающий” должен только содействовать свободному саморазвитию „образовывающегося” и передавать ему знания, являющиеся отнюдь не целью, а только одним из необходимых средств его саморазвития. Поэтому Толстой и считал обязательными предметами школьного обучения только математику и языки, как науки развивающие „две способности ума” — „мысль логическую и мысль художественную” „и только форму мысли образующие”2, т. е. не навязывающие ей никакого предвзятого содержания.
Подобным отношением между учителем и учащимся у Толстого формулировалось то отношение, в которое, по его мнению, должны были встать „образованные сословия” к народным массам в деле их образования, т. е. культурного их саморазвития.
Выдвинутая Толстым общественная программа культурного саморазвития народных масс, равно как и общий у него с Чернышевским педагогический принцип содействия свободному саморазвитию учащегося, опирались на прос-I ветительское представление об естественном совершенстве человеческой природы, о врожденной „наклонности” человека „к доброжелательству и правде” (Чернышевский), о наложенном в человеке природой „инстинкте добра” (Толстой). И Толстой сам вскрывает просветительские Корпи своих воззрений, когда говорит: „Во всех веках и у всех людей ребенок представлялся образцом невинности, безгрешности, добра, правды и красоты. Человек родится совершенным,—есть великое слово, сказанное Руссо, и слово это, как камень, останется твердым и истинным”1.
По глубокому убеждению Толстого, всякий ребенок, а тем более крестьянский, является эмбрионом совершенной человеческой личности, гармоническое развитие которой и должно служить единственной целью „свободного образования”. Это положение развернуто в статье „Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят” с особой полнотой в вариантах, не вошедших в окончательный текст. „Представьте себе,— читаем мы в одном из этих вариантов,— совершенный математически верный, живой, своей силой развивающийся шар. Все части этого шара растут своею, соразмерной другим частям силой. Шар этот есть образец совершенства, но он должен вырасти до положенного ему предела величины, среди бесчисленного количества таких же свободно растущих шаров… Задача в том, чтобы довести шары до их величины, сохранивши их первобытную форму… Нарушает первобытную форму только насилие”‘-. Именно „естественное совершенство”, „первобытную гармонию” детской натуры, постепенно уродуемые и нарушаемые „насилием* над ней общества и воспитания, и имел в виду Толстой, утверждая, что „идеал наш лежит не спереди, а сзади”.
Проблема гармонического развития личности и пагубного влияния на это развитие воспитательного и общественного „насилия” занимала Толстого не только как педагога. Он неоднократно ставил ее и в своих художественных произведениях.
Скорбь об утрате нравственной чистоты и „первобытной гармонии” детской души, протест против пагубного „насилия”, совершаемого над ней обществом и воспитанием, составляет лирическую тональность повествования о детстве, отрочестве и юности первого автобиографического Героя Толстого — Николеньки Иртеньева.
Ярким, образным выражением пагубности воспитательного насилия в узком смысле этого слова выступает в
трилогии насилие, совершаемое над Николенькой светским гувернером Сен-Жеромом, оставляющее в душе Николеньки неизгладимый и печальный след.
Отрицательные последствия нравственного насилия над Николенькой среды сказываются в „пагубности” и „ложности” понятий, привитых ему обществом и воспитанием, и прежде всего понятием comme il faut (11-я глава „Юности”).
Своего рода персонификацией идеала гармонически развившегося „первобытного” шара человеческой личности является в „Войне и мире” образ Платона Каратаева с его „круглыми” движениями, „круглыми” головой и фигурой, .круглыми” глазами и улыбкой, „круглыми” морщинками, подчеркивающими округлость, т. е. гармоничность его сознания. Абстрактностью, бесплотностью воплощенного в Каратаеве просветительского идеала гармонической личности и обусловлена нетипичность этого образа, лишенного той социально-исторической конкретности, которая присуща многоликому и многогранному образу героического народа-патриота, каким он встает перед нами со страниц „Войны и мира”.
Однако, при всей своей абстрактности, воплощенный в образе Каратаева идеал „первобытной” гармонии личного и общего нес в себе утверждение духовно-нравственного превосходства народного сознания над индивидуалистической психологией и моралью господствующих классов.
Говоря словами Белинского и подобно ему, Толстой видел в народе нравственно чистое „дитя”, таящее в себе неисчерпаемые возможности для того, чтобы сделаться, .мужем, исполненным силы и разума”. „В поколениях работников,— говорит Толстой в статье „Прогресс и определение, образования”,— лежит и больше силы, и больше сознания правды и добра, чем в поколениях баронов, банкиров и профессоров”. Этим неколебимым убеждением и руководствовался он, когда предлагал „видеть в народном образовании только отвечание на вопросы, лежащие в народе, и в выборе образования руководствоваться одним — волею народа”.
„Воля народа”—это и был тот „критериум педагогии”, который Толстой противопоставил в качестве абсолютной и несомненной, не только педагогической, но также и философской, этической и эстетической истины относительности и классовой ограниченности всех истин, выработанных буржуазной и крепостнической педагогией, наукой, философией, моралью и эстетикой.
Демократический характер этого „критериума” очевиден. Однако его непосредственный, примитивный демократизм и привел Толстого к глубокому расхождению с революционным демократизмом Чернышевского.
В противоположность Чернышевскому, ясно сознававшему политическую невоспитанность крестьянских масс и необходимость идейно-политического руководства ими, Толстой в корне отрицал самую возможность и необходимость „общественного воспитания” масс. Против этого и выступил со всей резкостью Чернышевский в своем отзыве о двух первых книжках журнала „Ясная Поляна”.
Чернышевский указал на несостоятельность основного аргумента, выдвинутого Толстым против европейских форм образования,— противодействие этим формам народных масс. „Это,— говорит Чернышевский,— общая принадлежность реформ или перемен в чем бы то ни было и с кем бы то ни было, что они не совершаются без некоторой оппозиции,— проще сказать, не совершаются без хлопот, без надобности толковать, рассуждать, убеждать”. Убеждать парод было, с точки зрения Толстого, делом не только не нужным, но и противоестественным, так как народ был в его глазах непогрешимым носителем истины, нравственности и красоты, утраченных господствующими классами. Говоря, что, „по мнению Ясной Поляны”, … мы, образованные люди, не знаем, чему его (народ — Е. Н.) учить и как его учить, н никак не можем узнать этого”,— Чернышевский очень точно формулировал не только педагогическое, но и творческое credo Толстого.
Отрицание возможности и необходимости идейно-политического, гражданского воспитания народных масс явилось самой слабой и наиболее враждебной революционным демократам чертой педагогической программы Толстого. Но не следует забывать, что, говоря об „общественном воспитании” и в корне отрицая его, Толстой разумел прежде всего то общество, „которое у нас представляется дворянством, чиновничеством, и отчасти купечеством”. Этому обществу, утверждал Толстой, „нужны помощники, потворщики, участники”. „Общественное воспитание”, по мнению Толстого, не преследовало и не могло преследовать никакой другой цели, кроме воспитания помощников и потворщиков дворянства, чиновничества и буржуазии в деле эксплуатации народных масс. Соответственно этому в каждом образованном человеке Толстой видел носителя чуждого и даже враждебного народу сознания, выразителя корыстных интересов и проводника узко-эгоистических идей и стремлений привилегированного общества.
Справедливо отрицая право этого .общества” представлять и по-своему ограничивать „волю народа” к образованию, Толстой вместе с тем был склонен отрицать и объективную ценность выработанных наукой и культурой знаний на том основании, что они не были доступны народу и являлись монополией привилегированных, на языке Толстого—„образованных классов”.
В своем наиболее прямолинейном, полемическом выражении эта тенденция выразилась у Толстого в глубоко ошибочном утверждении того, что „наша литература не прививается и не привьется народу”, что „сочинения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Державина… не нужны для народа и не приносят ему никакой выгоды”. В противоположность революционным демократам, мечтавшим, по словам Некрасова,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск