Путешествующий граф Толстой

Имя Льва Толстого хорошо известно, но не все знают о том, что великий писатель был еще отличным учителем и философом. Помимо этого, он успешно вел свое большое помещичье хозяйство и был любителем путешествий.

Толстой считал, что путешествуя, мы расширяем свой кругозор и набираемся впечатлений. Он был уверен в том, что перспективы, которые открываются путешественнику, интересны с любых точек зрения.

За свою жизнь Лев Толстой побывал в самых разных странах и городах. Свою первую поездку в Москву он описал в рассказе «Отрочество». Если вы поклонник творчества Толстого, то лучшим способом проникнуться духом его произведений станет поездка по тем местам, которые описывает Лев Толстой. Удобным местом проживания для литературных путешествий может стать гостиница в москве метро спортивная.

Заграничные поездки начались с того, что однажды Тургенев и Некрасов, бывшие в ту пору издателями журнала «Современник», предложили молодому и образованному Толстому путешествие по Западной Европе. Дело в том, что Толстой тогда еще не был богат, и не мог предпринять столь дальнюю поездку за свой счет.

Изучив карты и составив план, молодой граф отправился в Париж. Он гулял по парижским улицам, изучал жизнь французской столицы, осматривал исторические достопримечательности. В Париже Толстой осознает ограниченность своих знаний и образования, и записывается на лекции по драматургии, философии, политической экономии, римской и французской литературе.

Затем Лев Николаевич едет в Швейцарию, переходит через Альпы, ночует в странноприимном доме при горном монастыре. Последней страной первого путешествия становится Германия, которая производит на писателя приятное впечатление. Он знакомится с Дрезденской галереей, посещает известный курорт в Баден-Бадене.

Но какие бы страны не посещал граф Толстой, он всегда возвращался в родные места, где отдыхал душой и освобождался от тяжелых впечатлений. Кстати, для того чтобы познакомиться с любимыми местами писателя, подойдут все гостиницы в районе метро савеловская. Оттуда вы сможете доехать в любой район Москвы, посетить усадьбу Толстого в Ясной Поляне, отправиться в родовое имение Пирогово. Именно в этих местах Толстой всегда ощущал радость от общения с природой. Замечательный сад в Пирогово до сих пор поражает тишиной и пением соловьев. Могучая красота родных и близких мест укоренилась в Толстом и позволила впоследствии создать точные и живые картины русской природы.

Жизнь и творчество Л.Н. Толстого

Вряд ли найдется в нашей найдется такой человек, который бы не знал самого выдающегося русского драматурга, прозаика и общественного деятеля – Льва Николаевича Толстого.

Родился Л.Н. Толстой в Тульской области, в известной усадьбе Ясная Поляна. Его семья и по материнской линии, и по линии отца принадлежала к именитым семьям того времени.

Мать Толстого относилась к знаменитому роду князя Волконского, а вот отец принадлежал к именитому старинному роду графа Толстого, причем, все мужчины этого рода были военными и служили еще при Иване Грозном. Прочитать остальную часть записи »

Кипение страстей и музыка Доницетти в исполнении Латвийской оперы

Л. Н. Толстой относился к музыке с врожденной глубокой любовью. Он владел игрой на фортепьяно, часто музицировал, аккомпанировал и как любой творческий человек не мог быть безразличным к музыке. В одном из воспоминаний А. П. Сергеенко можно увидеть отношение Толстого к  танцевальной музыке. Тем не менее к опере у него сложилось противоречивое отношение.

Как вид искусства, оперу Толстой  отрицал, этот музыкальный жанр виделся ему ненатуральным,  разрушающим. Герои его романов, цельные и искренние натуры, чувствуют  фальшь во всех ее проявлениях,  переживают неприятные чувства, слушая оперу.

Так, одаренная музыкальностью от природы Наташа Ростова, вернувшись из деревни, попав в театр, слушая оперу, ощущала, что «всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что̀ все это должно было представлять, но все это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них».

Латвийская национальная опера привезла в Москву, пожалуй, самое блистательное творение Доницетти оперу «Лючия ди Ламмермур». Шедевр, принадлежащий перу итальянского композитора, украшает репертуар многих музыкальных театров мира. Теперь жители столицы тоже могут насладиться прекрасной музыкой оперы, просто заказав билеты в Большой театр.

Литературной основой оперы стал роман Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста». В Шотландии страсти разгораются ничуть не меньше, чем в Италии. И в Итальянской Вероне, и в Шотландском Ламмермуре враждуют, любят и ненавидят одинаково.

Премьерный спектакль состоялся в 1835 году в Неаполе. Наверное, в теплом средиземноморском климате история, происходящая в северной холодной стране, смотрелась достаточно экзотично. Но для автора в обращении к шотландской истории не было ничего не обычного, просто интерес к своим корням. Дело в том, что один из предков Доницетти, Дональд Айзетт, был шотландцем.

Юные влюбленные не могут соединить свои судьбы, так как отец девушки собирается выдать ее замуж за богатого лорда. Брат Лючии ненавидит возлюбленного сестры, поэтому обманывает девушку, уверяя ее в измене Эдгардо. Потрясенная изменой любимого Лючия дает согласие на брак с лордом, но в брачную ночь сходит с ума и убивает ненавистного мужа, а потом умирает сама. Несчастный Эдгардо закалывает себя у гроба любимой.

Спектакль исключительно интересен для исполнителя, очень сложные партии главных героев не оставляют никого равнодушным, становятся личным достижением вокалиста. Кстати, сцена безумия Лючии входит в список самых эффектных и самых сложных вокальных партий в мире. Колоратурные сложности и запредельно высокие ноты для теноров композитор заботливо приберегает к финалу.

Все, что ценится в классической опере, в избытке имеется в «Лючии ди Ламмермур». Это и прекрасно ложащиеся на память мелодии, и буря страстной любви и ненависти, и старинный шотландский замок, и блистательная примадонна, и влюбленный в нее тенор.

Билет на оперу «Лючия ди Ламмермур» подарит любителям оперного искусства истинное наслаждение от чудесной музыки Доницетти. А еще удивит неожиданными режиссерскими решениями. Действие оперы, оказывается, разворачивается не в Шотландии, а в Италии, да не в конце XVII века, а в середине XX, во время правления Бенито Муссолини.

Гаэтано Доницетти славится своим внимательным отношением к вокалистам. Порой он даже жертвует звучанием оркестра или драматизмом сюжета, чтобы дать возможность солисту блеснуть своими вокальными данными и создать яркий рисунок образа героя.

В поздние годы, когда в мировоззрении Толстого произошли перемены, его музыкальные пристрастия остались прежними. И тем не менее музыка русских и зарубежных композиторов продолжала звучать в доме Толстых в Москве и в Ясной Поляне, доставляя Льву Николаевичу и наслаждение, и чувство восторга и умиления, а также заставляя его негодовать и противиться ее воздействию.

Лучшие вокальные номера из опер Доницетти постоянно звучат в концертах. Об успехе музыки свидетельствует литература XIXв.: арии и фрагменты играют, напевают, и даже слушают в шарманочной обработке герои произведений не только Толстого, но и Тургенева, Достоевского, Флобера и многих других писателей.

П. А. СЕРГЕЕНКО ТОЛСТОЙ И ДЕТИ (Часть 2)

И что за интересная была эта прогулка детей в сопровождении автора «Детства»! По дороге ему удалось завязать ряд летучих бесед с мальчиками. Они уже совсем освоились с ним и относились к нему, как к милому дедушке, и то обгоняли его, то шли рядом, то устремлялись по его сигналу вперебежку, то вступали с ним в интимную беседу, наводя его на новые мысли, относившиеся к. его тогдашней работе — «Книге для детей». Шагая с такой быстротой, что любители-фотографы никак не успевали забегать вперед, Лев Николаевич весело вел веселую компанию извилистыми тропинками через кусты и полянки. Когда они стягивались вокруг него, он рассказывал им разные истории и, очевидно, чувствовал себя среди этой компании, как равный между равными.
Дети заинтересовались белой полотняной шляпой Льва Николаевича, напоминающей глубокую опрокинутую тарелку. И он демонстрирует им на припеке свою шляпу: снимает ее, складывает в комочек, прячет в карман и опять надевает. Беседа не умолкала. Дети тянулись ко Льву Николаевичу.
Вошли в залитую солнцем березовую рощу.
Художник, участвовавший в этом шествии, был поражен красотою зрелища и говорил о нем, как о чем-то сказочном. Быть может, когда-нибудь он и передаст на полотне эту картину.
— Кто скорее добежит до двух берез? — вызывает Лев Николаевич “любителей и хлопает в ладони.— Ну, раз, два, три!
Дети, наполняя рощу звонкими голосами, несутся к указанным березам.

А вот наконец и желанная Воронка, засверкавшая ослепительными зигзагами среди зеленых берегов. Дети устремляются к купальне и берут ее с боя. Распорядители сначала пытались было все устроить по порядку, по группам. Но скоро всем стало ясно, что это невозможно. Дети обливались потом, а Воронка так соблазнительно тянула к себе зеркальною влагой. И через минуту купальня превратилась как бы в бочку с живыми сельдями. Невозможно вообразить, что происходило в ней. Казалось, что там визжало, смеялось и барахталось какое-то многоголовое сказочное существо.
Лев Николаевич, как юноша, бегал то в купальню, то из купальни, заражаясь оживлением своих юных посетителей.
— Нет, вы пойдите туда, в купальню, посмотрите, что там делается,— интригующе говорил он, понукая нас заглянуть в купальню.
Но в купальне была только часть детей. Остальные мальчики, не надеясь на скорую очередь, раздевались на лужайке и бросались в воду прямо с берега. Их примеру Последовали и некоторые из учителей. Лев Николаевич переходил от одной группы к другой, восхищаясь детскими движениями и переговариваясь с купальщиками о глубине реки, о характере дна, о температуре воды и т. п.
— Как красивы крестьянские дети,— произносил он несколько раз, поглядывая на бросающихся в воду мальчиков.
Но интереснее всего было приветствие Льву Николаевичу, произнесенное одним из купающихся учителей. Он много лет мечтал увидеть когда-нибудь автора «Войны и мира». И вот ему выпало это счастье. Лев Николаевич стоял на берегу, точно на пьедестале, а учитель, держась колебательными движениями тела на глубине, говорил взволнованным голосом о своей осуществившейся мечте…
Вылезая из воды, дети обсушивались на солнце и” опять бросались в воду, опять плавали, брызгались и, дрожа от охватившего в воде озноба, опять выбегали на лужайку. И тут-то происходили удивительные жанровые сцены! Лев Николаевич стоял среди обнаженных детей, а те, ежась после купания, стуча зубами и сверкая на солнце мокрыми телами, наполняли знойный воздух взрывами дружного смеха. Лев Николаевич устраивал с ними разные гимнастические штуки: заставлял бороться в лежачем положении только при помощи ног, перепрыгивать друг через друга и, к довершению общего удовольствия, собственноручно переворачивал детей в воздухе. От времени до времени Лев Николаевич все-таки заглядывал в купальню, беспокоясь, как бы в такой каше не произошло чего-нибудь.
После купания произошли некоторые осложнения; спеша раздеться, мальчики растеряли свои цветные ленточки, которыми были перевязаны рукава. И Лев Николаевич с таким напряженным усердием разыскивал на берегу утерянные ленточки, а находя их, перевязывал рукава детям с таким радостным оживлением, точно вместе с ленточками завязывал навсегда с детьми узы дружбы.
Все наконец выкупались, освежились, построились в группы и, затянув под руководством главного распорядителя хоровую песню, стройными рядами направились к дому.
Лев Николаевич и несколько человек, поджидая экипаж, медленно поднимались в гору. Между освещенными стволами берез показались лошади. Но вместо линейки выслали почему-то пару верховых лошадей, причем одна из них была горячей крови и заранее обнаруживала протестующие наклонности. Но Лев Николаевич, уступив более смирную лошадь одному из гостей, сам подошел к горячей лошади и заговорил с нею. Но она затанцевала и попятилась. Он подошел к ней ближе и, вдруг, неожиданно для нас, быстрым, молодым движением вскочил в седло. Лошадь завертела крупом и рванулась в сторону, прямо на березу. Мы встревожились. Но Лев Николаевич решительным движением рванул лошадь туда-сюда, нажал ногами, повелительно сказал что-то… И горячая лошадь, к неизреченному нашему удовольствию, пошла мерным, послушным аллюром, как бы «гордясь могучим ездоком». Художник чуть не запрыгал от восторга.
Около четырех часов дня Ясная Поляна представляла необычайную картину. У дома и в тени деревьев, всюду виднелись пестрые группы, устраивавшие различные хороводы. Но в тени, под липами, происходило нечто вроде светопреставления с жаждущими чая. Бедные учительницы и учителя сбивались с ног, чтобы ублаготворить всю детвору, томившуюся жаждой. Один студент бегал на кухню и обратно, самоотверженно таская кипящие самовары. Но чтобы напоить тысячу жаждущих, сколько надо было самоваров!
В самый разгар общего оживления, песен и хороводов произошло событие, еще больше сблизившее хозяина Ясной Поляны с его юными гостями. Небо внезапно потемнело, загрохотал гром и как из душа хлынул дождь… Можно себе представить, какая произошла кутерьма, охватившая и гостей и хозяев! Лев Николаевич, не теряясь, начал быстро устраивать прибежище. С удивительной легкостью и энергией он начал сдвигать на террасе столы и стулья, очистив, таким образом, значительное пространство для желающих. При этом случился один эпизод, сильно напугавший видевших это.
Отодвигая в сторону длинный обеденный стол, Лев Николаевич в пылу рвения забыл о висевший над столом лампе и, подняв голову, изрядно ударился. Видевшие это невольно ахнули и бросились к нему. Но он, машинально поднеся руку к ушибленному месту, сейчас же опустил се и продолжал сдвигать мебель, как бы ничего не случилось.
Дети хлынули на террасу, но и здесь держали себя как нельзя лучше, не переходя ни на один шаг за устроенный Львом Николаевичем «барьер» из стульев.
Едва отшумел гром, как опять выглянуло солнце. И в воздухе и на детских лицах сделалось еще светлее. Начался настоящий праздник. Лев Николаевич с семьею и гостями сидел на террасе и, кажется, даже несколько завидовал беззаветной веселости юных гостей. Графиня Софья Андреевна и один любитель-фотограф снимали несколько раз молодую Русь со старой Россией.
Солнце начало склоняться к закату. Распорядители подали знак детям собираться. Дети построились в группы. Лев Николаевич подошел к барьеру террасы. Наступила грустная минута.
Распорядители поблагодарили хозяев за радушие и подали знак детям. Дети с флагами, как с хоругвями, начали проходить мимо Льва Николаевича и, обнажая головы, приветствовать его, как кто мог. Он кланялся и благодарил за посещение, сохраняя наружное спокойствие. Но, видимо, для этого ему нужны были значительные усилия над собою.
Дети все больше и больше намагничивались энтузиазмом.
— Ура! До свидания, милый Лев Николаевич! Никогда вас не забудем! — кричали они, махая фуражками.
Некоторые же не выдерживали наплыва чувств и бросали вверх свои фуражки.
Пройдя старую березовую аллею и миновав сторожевые башни, дети все еще продолжали оглашать воздух приветственными криками по адресу хозяина Ясной Поляны. У некоторых очевидцев до сих пор была как перед глазами картина: залитая солнечным закатом изумрудная поляна… пестрые группы детей и мелькающие в воздухе фуражки и стелющийся в вечерней прохладе гул детских голосов.
Дети скрылись, а Лев Николаевич все стоял у барьера террасы в той же позе, заложив руку за пояс блузы, и смотрел в глубину темнеющей аллеи. Казалось, он был спокоен и только любовался прелестным вечером. Но кто знает, что происходило в это время в его душе?
Прошла значительная пауза.
Лев Николаевич обернулся и тихо заговорил о несметных возможностях, лежащих в русских крестьянских детях. В голосе его звучали ласково-нежные ноты. Один из гостей, прислушиваясь к доносившемуся издали гулу детских голосов, сказал:
— А вы помните, Лев Николаевич, условленную фразу, произнеся которую Фауст должен был отдать душу Мефистофелю?
Лев Николаевич поднял голову и задумался.
— Гм… Никак не могу вспомнить… Гость подсказал:
— «Остановись, мгновенье, ты — прекрасно».

— Да, да, теперь вспомнил,— сказал Лев Николаевич и, сделав паузу, тихо добавил, словно отвечая на скрытую мысль гостя:
— И сегодня, пожалуй, похоже на «прекрасное мгновенье».

П. А. СЕРГЕЕНКО ТОЛСТОЙ И ДЕТИ (Часть 1)

Ученики тульской школы в Ясной Поляне
Л.Н.Толстой и ученики тульской школы в Ясной Поляне. Фотография 1907 года

26 июня 1907 года гости и обитатели Ясной Поляны не находили себе места от жары. Особенно жарко было около дома. Ослепительно белые стены, отражая солнечные лучи, казалось, веяли зноем. У так называемого «дерева бедных» уже с утра томились просители в ожидании Льва Николаевича. Он совершал в парке свою обычную утреннюю прогулку, подготовляя себя к текущей работе, а может быть, и к предстоящему необычайному свиданию. Его должны были посетить дети из тульских училищ.
Между деревьями мелькнула наконец голубоватая блуза писателя. Он шел тихо, по-стариковски согнувшись. Невдалеке от дома Лев Николаевич снял шляпу и, медленно дыша, остановился. Видимо, он тоже изнемогал от жары. Ворот блузы у него был расстегнут, виски облеплены влажными волосами. Он казался ослабевшим и совсем-совсем стареньким.
Но это еще сильнее влекло к нему…
Увидав томившихся просителей, Лев Николаевич, быть может, вспомнил о своем правиле — «идти навстречу всякому доброму делу, как охотник ищет встречи с дичью», и направился к старому вязу; здесь он, прикрыв голову от солнца, выслушал серьезно и внимательно каждого из просителей и каждому оказал посильную поддержку. Но беседа с просителями, невыносимая жара и продолжительная прогулка, видимо, утомили писателя. И, экономизируя движения, он направился к себе наверх.
На длинной террасе, увитой зеленью, меланхолический слуга начал бесшумно накрывать стол для завтрака.
С разных сторон стали появляться на террасу гости й обитатели Ясной Поляны.
Внезапно из главной аллеи выбежала запыхавшаяся девочка и пронзительно закричала:
— Показались! Идут!
На террасе произошло движение. Заявление девочки означало, что с горы показалось детское шествие, направляющееся в Ясную Поляну.
Гостившие у Толстых художник1, писатель2 и другие устремились с альбомами и фотографическими аппаратами к главной аллее.
Уже издали слышалось нечто необыкновенное. Сотни детей наполнили всю окрестность своими голосами. Набралось около тысячи детей, девочек и мальчиков. Подвинчивая себя дружными криками, они оживленно двигались к Ясной Поляне.
Шествие растянулось почти на версту и издали казалось извивающейся пестрой лентой.
Особенно эффектно было зрелище, когда живая цветная река, пересекши шоссе, потекла извилистым потоком с горы к Ясной Поляне.
Распорядители отбегали в сторону и делали различные
замечания.
Чтобы установить некоторый порядок среди кишащего муравейника детей, распорядителям пришла счастливая мысль разделить детей на группы и каждой группе присвоить известный флаг. Это устраняло сумятицу и придавало шествию эффектную красивость.
— Красный флаг, вперед!
Дети с красными ленточками на рукавах выделились из муравейника и, сгруппировавшись около красного флага, быстро делали проверку, все ли в наличности и все ли обстоит благополучно.
Дети, подбадриваемые самым процессом шествия и предстоящим свиданием с Л. Н. Толстым, были радостно оживлены и стройно подвигались к круглым каменным башням, белевшим у входа в Ясную Поляну.
И чем-то особенным веяло от этого необыкновенного шествия русских детей к писателю русской земли.
У башен шествие на минуту закупорилось и вдруг с подмывающими криками «ура» потекло по главной аллее, дробясь разноцветными отражениями в ослепительном зеркале яснополянского пруда…
Сквозь чащу деревьев мелькнули белые стены яснополянского дома. Распорядителями заметно начало овладевать нервное возбуждение, которое быстро сообщилось и детям. И, чувствуя приближение чего-то особенного, они начали обгонять друг друга, суетиться и нервничать. Наконец, теснимые задними рядами, дети хлынули неудержимым потоком на площадку перед домом и залили ее.
Разноцветные флаги, цветы, темные шатры пышной зелени,- яркие краски детских нарядов, напряженный гул детских голосов — все это, залитое ослепительным солнечным светом, слилось в одно непередаваемое впечатление.
Площадка перед домом с разбросанными цветными клумбами превратилась в сплошной цветник божьих цветов.
Детский поток все прибывал. И все жадно устремляли взоры на террасу. Но там еще не было знакомого милого лица с белой бородою… Напряжение все росло и взвинчивало всех.
Как он выйдет? Что скажет? В какую форму выльется столь необыкновенное свидание?
Распорядители отдают последние приказы. Фотографы делают стойку. Общее напряжение достигает крайней степени. Наступает критический момент. В темном четырехугольнике дверей показывается знакомая белая голова. На мгновение все замирает…
Лев Николаевич, заложив руку за пояс блузы, тихо подвигается к затихшему морю детских голов и попадает под поток солнечного света. Вся его белая голова как в ореоле. Он бледен и, видимо, взволнован. Но твердо взял себя в руки и, сойдя по ступенькам, сразу перебрасывает мост между собою и учителями-распорядителями. Они, видимо, готовились к чему-то иному, лихорадочно их волновавшему. А вышло совсем другое, исключающее всякое волнение. Надо было поскорее ответить, в котором часу они вышли, какой шли дорогой, и на ряд других самых обыденных житейских вопросов, заданных таким простым, домашним тоном, что, отвечая на них, нельзя было и в свою очередь не войти в такой же обиходно-житейский тон. И незаметно простой и непринужденный тон сделался доминирующим, а возбужденное состояние исчезло само собою.
Дети, чутче взрослых воспринимающие психические эффекты, увидели, что перед ними нет ничего подавляющего и волнующего, а, напротив, есть нечто успокаивающее, особенно этот сутулящийся белый старичок, которого они как будто уже много раз видели и, несомненно, хорошо знают. Все это мгновенно передалось по беспроволочному телеграфу в задние ряды, и распорядителям уже не было никакой надобности прибегать к мерам воздействия. Дети сами себя дисциплинировали и держались с удивительным тактом. Ни одной шокирующей выходки, ни одного диссонанса.
Иностранец не поверил бы, что большинство этих маленьких джентльменов, ведущих себя с такой корректностью, принадлежит к крестьянскому сословию.
Невольно вспомнились вырвавшиеся однажды у Льва Николаевича слова:
— Какие орлы — русские дети!.
И, слегка наклонясь, чтобы удобнее беседовать, Лев Николаевич переходил от группы к группе, завязывая с детьми непринужденные беседы. Но в тоне Льва Николаевича иногда проскальзывал как бы новый оттенок. Казалось, что именно детей-то он и считает за старших и обращается с ними наиболее серьезно, избегая всякого заигрывания и фамильярности. Первое время даже казалось, что Лев Николаевич несколько суховат и не сдабривает своей речи общепринятыми шутливыми нотами.
Но дети, как тонкие психологи, чутко все схватывали и с удивительной быстротою усвоили яснополянский тон и в течение целого дня ни разу не сбивались с него. Они не шумели, не озорничали, но и не стеснялись, не дичились, а вели себя все время как нельзя проще, как будто они были не случайными посетителями Льва Николаевича, а его любящими детьми. И это производило обаятельное, непередаваемое впечатление. Совершалось как бы слияние двух миров — нового и старого…
Пройдя по жаре около трех верст и обливаясь потом, дети наслаждались тенистой прохладой яснополянского парка и быстро начали организовывать различные игры. Между детскими группами то и дело появлялся небольшого роста мальчик с сосредоточенным лицом и просительно повторял озабоченным тоном:
— Господа! Пожалуйста, будьте поаккуратнее и не топчите цветов!.. Господа! Пожалуйста…
И мальчик переходил к другой группе.
Девочки в своих пестрых нарядах, разбившись на группы, казались издали живыми букетами цветов. Они относились несколько иначе ко Льву Николаевичу, нежели мальчики; как только он появлялся среди них, С волнением окружали его тесным венком и не спускали с него блестевших умилением глаз.
Небольшая, лет девяти, девочка с миловидным личиком и прелестными широко раскрытыми немигающими глазами долго ходила за Львом Николаевичем, видимо томясь каким-то непреодолимым желанием. Наконец она не выдержала и, подняв на Льва Николаевича свои немигающие глаза, спросила, растягивая слова:
— Лев Ни-ко-ла-е-вич, ска-жите, пожалуйста, который вам год?
Лев Николаевич наклонился и вздохнул:
— Ужасно много: семьдесят девять!
Девочка, как бы соображая что-то и шевеля губами, опять сказала нараспев;
— А я думала, Лев Николаевич, что вам девяносто семь лет.
— Это ты перепутала цифры, «девять» поставила вместо «семи», а «семь» вместо «девяти».
Но ее, видимо, не удовлетворило это объяснение. Она опять как бы запела:
— Я вас видела, Лев Николаевич, на картинке — там вы моложе и лучше…
Окружающие девочки укоризненно покосились на собеседницу Льва Николаевича. Но он так весело рассмеялся, как будто услышал самый лестный комплимент.
Жара все усиливалась. Мальчики начали импровизировать души и обрызгивали себя водой из дождевых кадок. Лев Николаевич с улыбкой любовался их выдумкой и вдруг сказал призывно:
— Дети, хотите купаться? Мальчики пришли в восторг.
— Хотим, Лев Николаевич! Хотим!
И около Льва Николаевича мигом образовался детский муравейник.
— Тогда идемте! Кто хочет купаться? Идемте к реке. И Лев Николаевич, сразу помолодевший, направился юношески живой походкой с детьми к реке Воронке…

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 10 апреля-14 июля 1909 года)

10 апреля.

Вчера за обедом был разговор о новейшей литературе. Лев Николаевич сказал:

—   Нет, мне кажется, что как в политике, так и в литературе дошли до тупика. Дальше идти некуда.

Вчера Лев Николаевич получил письмо с просьбою разъяснить некоторые частности в его взглядах на воспитание и образование. Лев Николаевич начал писать ответ на это письмо.

—   Я пишу ему,— сказал он мне,— о том, что в области знания существует центр, и от него бесчисленное количество радиусов. Вся задача в том, чтобы определить длину этих радиусов и расстояние их друг от друга. Прочитать остальную часть записи »

Используйте поиск